Элементарно

Некоторое время назад мне казалось, что самые лучше потоки и штрихи уже произошли и пролились, а все остальное — это только из различные комбинации и переработки. Когда в каждом новом событии комбинируется только то, что когда-то уже произошло. Уже были улыбки, были новые города, был первый полет на самолете, был первый момент, когда я оказался над облаками, был первый крах и первый снег. Это можно было бы назвать элементарным тупиком. Когда, если какой-то день разделить на множество маленьких элементарных и неделимых отрезков времени, оказывалось, что в итоге никаких новых впечатлений и нет. Происходит просто некая комбинация всего прожитого, которое в итоге собирается в новый день. Утром я смотрю на небо, но вижу там все то же одно солнце, из вчерашних зерен делаю кофе и только новые письма в почтовом ящике хоть немного делают день новым. Но одна давно прошлая неделя, собрав череду обычных действий, сделала невероятное — мне стало ясно, что вся квинтэссенция мира в этом и заключается. Каждый день собирается как по буквам букваря, но каждый день уникален, что пережив каждый отдельный момент, ты не пережил всего возможного. Что за горизонтом еще столько слов, которые ты должен будешь прочесть и еще больше слов, которые надо будет придумать и собрать.

Дэстрэ

Психоформа не меняется.
Это только видимый конформизм, сознательная и временная сдачи крепости или всего навсего эмоциональный промискуитет.

Если только хребет не переломают, но это уже другая история.

Chat

Одиночество дарит плюшевому коту душу.

Закрытой страницей

Где-то там далеко, закрытой страницей, остался город, построенный по образу Ленинграда.
И все, что происходило на этих старых улицах, случалось, вероятно, по примеру всей его, Ленинграда, атмосферы, всей его души и всей его квинтэссенции. Случалось мягко, проникновенно и обволакивающе. На ничем не обоснованной солнечной улице, в проваливающейся сквозь зеленые кроны солнечной массы особого цвета, в запахах торжествующего лета, в повисших вопросах, ответы на которые были для кого-то очевидны, которые и подтвердились некоторое время спустя.
Старые улицы, навсегда изменившие linia жизни и несущие воспаление сознания на долгие месяцы вперед, вызывающие острую идиосинкразию, когда находишся в них, прямо там...

Привычка

Привыкаешь и не замечаешь как.
Ешь шоколадку — и половину оставляешь Ей.
Оставляешь открытой дверь и наполняешь водой синее ведерко.
Говоришь с привычным номером по телефону и думаешь, что нужно позвонить потом этому человеку, а ведь уже говоришь. Как и с сигаретами — куришь и думаешь, что надо покурить. Находишь потом около ноутбука выложенные по одной сигареты или находишь их в кармане рубашки — собрался пойти покурить, вытащил из пачки одну сигарету, положил рядом или в карман, отвлекся, потом опять собрался... И опять, опять...
Постоянно заряжаешь телефон, чтобы не пропустить сам не знаешь что.
В кино интуитивно тянешься взять за руку человека рядом или обнять.
Случайно приходишь в значимые для тебя места. Чтобы просто там отметиться и хотя бы на йоту прикоснуться к прошлому.
Зачем — не знаешь...

Голод

Есть такое состояние, когда ощущаешь голод. Понимаешь, что можешь поглотить массу идей, эмоций, жизней. Хочешь, просто жаждешь, есть. Сознание работает в сто раз быстрее. Но не о чем думать. И судорожно, как опущенный в холодную воду ищешь, чем занять свой рассудок — фильмы, стихи, книги, слова, идеи, воспоминания, начинаешь просто писать, листать пыльные страницы, искать, спотыкаться и бежать, бежать, бежать. А через час все заканчивается. И ты осознаешь, что прожил не час, а целую жизнь. Маленькую жизнь, которая поместится в каплю росы, которая поместится в час устного пересказа, в одну страницу стандартного молескина, но все-таки это маленькая, но жизнь, часть чего-то большого и целого. Потом со спокойной душой можешь не трогать целыми днями свое сознание. Которое, вот в такие минуты, сгорает, уничтожает всю свою энергию, которую оно так бережно копило. И пусть оно спокойно накапливает все необходимое для следующего взрыва. До следующего захлебывания, до следующей асфиксии, до следующего приступа голода.

Нефть (просто глубокое слово)

Я сжег её фотографии и не помню её имени.
А ты меня просто прости —
Кто «ты», спросишь ты? Именно, ты. Сложно разделить тебя с миром, который окутывает тебя. Именно ты — та субстанция, которая делает тебя тобой, которая живет во мне, мой Кальцифер, моя Карусифа, мой маленький огненный демон.
Чьи «её»? Я же говорю, я не помню имени. Помню что это были чьи-то фотографии. И они сгорели. Он еще был рядом со мной. Он поддержал эту идею. Значит не так просто это случилось. Что теперь даже не помню кто это был. Мысль все-таки материальна. А действия —они-то и делают нашу линию жизни. Поэтому надо громко сказать — прости. Универсум просто обязан сохранить эту идею и вдохнуть в нее жизнь. Просто обязан.
Я жду —
Когда простишь — я почувствую.
Тогда по макушкам деревьев пробежит легкий ветерок, белыми и легкими шагами. И мне станет легче. Самозабвенно легче. И просто. Поделись со мной, поделись своей простотой и самой своей сутью.
А еще, случайно сейчас увидел и поверил — вечность пахнет нефтью.

Welkamen

Проходите в кабинку и раздевайтесь до души, до самой живой мякоти. И в память вам — кусочек слепящих фотографий, спрятанных за хрустящей молнией вспышки.

—

Так искренне, так близко.
Так давно, так изредка.
Так важно, так недосягаемо.
10 лет в эфемерности.

(Впечатления в 4 утра поле внезапного пробуждения)

Нового

Что у меня нового?
На моей ветке станции объявляет теперь другой голос.
Все, собственно.

Кофе

Все в кофе — молескин, ридер, зарядники, зачетка, второй телефон, сама термочашка, кошелек.
Восторг!
А еще коварное, как не знаю даже кто. И полное квиетизма.

Тельмана

Широкая ул. ранней зимой запредельно похожа на ул. Тельмана ранней весной.
Парейдолия что ли...

Fl oz

1.7 fl oz эмоций, в любом случае, как и вода, займут эти 1.7 fl oz.
И неважно, что думают по этому поводу сами эмоции, те, для кого и о ком они, зима и кролик с Луны.
Если их столько, то ровно столько и достанется окружающему пространству, переливаясь через край и проваливаясь в ближайшее, что только есть рядом.

Никаких мыслей

С каждым днем я все больше и больше чувствую, как тебя мне не хватает (здесь и сейчас), как хочу увидеть тебя, почувствовать твое тепло, услышать, поделиться с тобой, чтобы ты увидел то, что вижу я, насладиться твоим взглядом, таким глубоким, в который хочется погрузиться и утонуть — в нем все, весь ты, хочется кофе и сигарет, а еще чтобы на губах таял горький шоколад, люблю сладости, у которые быстро исчезает вкус сахара, хочу сидеть на окне в чем-то согревающем, но пропускающем холод, чтобы тебе хотелось чего-то еще, и когда придет твой Принц, он обнял бы тебя, и это желание пропало, тебе стало окончательно тепло, и ничего не беспокоило — вот это сладостный момент… Хочется просто прижаться к тебе и чтобы тихо-тихо и никого, а в душе буря эмоций, и тебе не одиноко и ничего не надо больше, и хочется забыться и улететь, хочется рисовать, хочется покусывать твое ушко. Смотря на привлекших меня пацанов, которые чем-то задевали раньше, становиться тошно, сразу хочу к тебе, и ничего не хочу слушать — чужие мнения, хорошие, плохие, они все равно чужие… Плохо, хорошо, мне решать!!!… А вдруг подумаешь что-то не то? Нет, я этого не хочу… Мои мысли вот опять… Мне хочется поделиться… Потому что люблю... Я так скучаю… Все никаких мыслей... Пошли эмоции…

Unintended

Наверняка, читаешь.
Книги, слова, признания, улицы, свои-мои ладошки, хотя как мои, все же только свои, взгляды, небо, прошлое.
Прочитай и меня, моя неуверенность. Пожалуйста. И приходи. Выкинь все и приходи.

Северная Пальмира

Прощай, Северная Пальмира. Квинтэссенция моей экзальтации. Твоя мне эмпатия — просто мечта. Ведь я так хотел быть здесь с тобой, про тебя и о тебе. Все, что у меня теперь есть — это впечатления, книжки, краски и теплая кофта. Оденусь во все это и по дороге буду разучивать выражение лица, которое появляется только в Ленинграде, грезить Русским музеем, Девятым валом, Трезини, свинцовой Невой и пробирающим насквозь ветром, тонкой сеточкой на губах, оставшейся от горьких amer лапок впечатлений. Солнце ушло в закат. Впереди из звезд каскад. На горизонте Город пяти морей.

Меланж

Надеюсь, моя меланхолия не разрушит параллельную Вселенную.

Я не хочу помехой быть ни в чём

Я не хочу помехой быть ни в чём
И в жизнях множества людей, лучом
Я промелькну, бросая свет_
Кому-то озарив печаль,
В углу схороненную ловко,
Кому-то освещу находку,
Большой сундук под Брэма стопкой.
…Никто не помнит луч. Не помнит свет.
Имеющий значенье лишь как след,
Способный указать на символ робкий

© Контантин Снарк

Слова

Небо в диком горячем цвету.
И светоманерный.

Путешествие

Вечные экскурсии при более близком рассмотрении оказались всего лишь речными.
А так бы поехал.

Ink

Июльный леденец.
О чем-то ты подумала и пролетел самолет. Было бы интересно, если бы определенные мысли сопровождались неизменными событиями. Как с самолетом например. Я соскучился - и пролетел серебристый самолет.
Нарушение порядка создает внутреннее беспокойство. Порядок придумали не мы, а беспокойство — мы. Странно.
Это его война и я ему в ней не союзник. И правда, а зачем воевать без объявления войны.
Дедушка, едущий двумя ногами на педали велосипеда. Силы надо экономить всем и каждому, carpe не то что diem, а каждый moment. Рационализация, сбережение, все к цели, пусть даже цель — отсутствие цели.
Когда перестает болеть голова, то как холодную тарелку на голову. Любимое. Стоить потерпеть боль. Ради тарелки.
50 пролетов за 3 минуты. Что тут добавить — помогло ровно на 10 минут, пока задыхался.
Сон, стекло. Где-то было до этого. А так хотел рассказать вслух, да потерлось все коротким временем.
А еще он любил малиновое варенье и подпрыгивал на ошибках. Кто? А никто. Что! Потому что ручка.
Мурашки так же от Великой теоремы Ферма, Анатоля Франса и Ругон Маккары. Где-то в районе Крестьянской заставы пришло в голову. Пришло и забылось. Не надо было записывать.
Лапидарность спускалась лапками по лапландским берегам. Лё лэ, лиазон~, Латифундрия.
17 июня бежал, одевая безрукавку на ходу. Безрукавка же потерялась. Все, что вынесла память из утерянного старого блокнота.
Августейшая особа или просто Август.
События стали проходить парами, по два. Релевантная действительность. Повторяется до сих. По разу раз в два дня. Может просто сознание цепляется лапками в выборочные выше. Кто знает. Но факт остается фактом.
Утром голый, потом начинаешь обрастать. Утром всегда мерзну, e. g. Как-будто правда голый.
Мятные зубочистки. Вкусно.
По августу пока все.

Стекло

Снилось. Стекло, маленькими осколками, как остатки леденца во рту, под кожей, внутри меня. Немного неприятное своим присутствием. А внутри меня вместе со стеклом бескровная и расслаивающаяся плоть, слегка розовая, как внутренняя поверхность ракушки, легко отделяющаяся по волокнам, приятная на ощупь.
Сидишь и с улыбкой пальцами выковыриваешь болезненные осколки, а часть тебя рассыпается под руками в розовые нити. И думаешь — пока выберешь все стекло, то останутся одни кости. Да и есть ли они.

Вишня

Первая вишня этим летом.
Кислая, холодная, оголяющая и веточная.

Si

Если количество проехавших машин будет равно количеству букв в названии этой маленькой улицы, то случится что-то хорошее.

Круг

Между первой и последней записью — целый год. И все на одной странице.

Dimanche

Кормил воробьев с рук в Александровском саду.

Время Camomile Meadow и мятных конфет

Зеленые ярлычки, привязанные на грубые, туго натянутые веревочки, целых три, рвущиеся из пара горячего ромашкового озера, рвущиеся вдоль и пополам.

Сладко приятные, как корни солодки, отражающиеся в глубине бронхов, вызывающие тяжесть так, что можно вдохнуть полной грудью. Потом пальцами, с ощущением горячего и сухого полотенца, потереть глаза. Вытереть холодный пот со лба. И броситься в жар. И в луг. И в тягучий воздух, насквозь гудящий и жужжащий. И в стеклярус крылышек. В росяные капли. В хрустящую и сочную траву. И в лето. И в ромашки, ромашки, ромашки!

Стертое небо-нёбо. До усталости мяты, до прохлады, до липких губ. До всего, всего, всего.

В траву на чьей-то могиле. Она там всегда самая зеленая.

Надо запомнить

Потолок университета Фукусимы на полу.

Два столбика хватит на ночь и 10 минут.

Вода

Так люблю холодную воду, до судорог и боли в горле, до самого позвоночника, до хрустального хруста в костях, до асфиксии, до потемнения в глазах. Пить.

А вот попробуйте еще сложить инструкцию от лекарства точно так же, как и было. Черта с два.

Давай

Давай вечером с тобой встретимся. Давай вчера навечно останемся тут навсегда. Давай вчетверо сложенным листом защищаться, как самым дорогим. Давай вчетвером, считая город и Луну, построим большую башню. Давай в черством куске искать что-то вдохновляющее. Давай просто быть. Давай. Давай. Да. А. Ах.

Счастливое

Счастливая весна 2005. Голубая вся такая.

Счастливая осень 2008. Желтые яблоки, солнце и Юность.

Счастливая зима 2010. Зеленые, окутанные облака промороженного табачного дыма.

Счастливое лето 2009. И только пешком, хоть на край света.

Хватит отдыхать, пора просыпаться ото сна. Надо копить. Воспоминания, красоту, искренность и глупости, прикосновения, откровенности и картины. Прозрачные, на которые дышишь — ааааааах, а они начинают таять и плывут так смешно, медленно превращаясь в параболоид.

Косичка

Переплетенные. В обе стороны. Медленно дышащие. Временные дорожки. Дыхание. Влажное. Растрепанное. На большие кусочки разорванное ледяными красивое умирать. Где?

Несколько слов из обихода обычного фен'рдра

Ятель — я.
Тиа — ты.
Брадедун — нехороший человек.
Пуполетенотель — самолет.
Щобедубедан — весело проводить время.
Антифрахт — крестраж.
Фернаулист’эрдж — маленькое болотное чудовище.
Нул’оунтр — книга о компутерах.
Корылетоп — человек, у которого грустное настроение.
Индфантер — авантюрист.
Параловык — пьянка.
Аблафальный — обманутый.
Пуперкость — усталость.
Укконте — пузыри в шоколаде.
Смортековость — надоедливость.
Курюкуризм — пербывать в веселом настроении.
Йенкликовость — запутанность.
Цурентил — сладости.
Шорча — обувь.
Бафликатичность — чувство, что тебя укусил крокодил.

Варианты смерти. Лате

С размаху, сквозь плотные слои воздуха, которые сопротивляются, вернее больше делают вид, чтобы как-то компенсировать свою легкомысленность и для исключения податливости из своего списка грехов, так вот, сквозь плотные слои воздуха внимательный хрусталик быстро приближался к уровню земли. Внимательный хрусталик делает свое дело — он следит за окружающей мировой каруселью; руки застряли в карманах и не могут вырваться оттуда; ноги уже совсем не ноги и они как-то решили на сегодня сдаться первыми, перейдя под командование случая; а, собственно, никто и не мог бы как-то изменить начавшееся действие. Раз. Два. Три. И картинка медленно так детализируется с каждой миллисекундой. Лед, грязный лед, грязный лед с трещинками, вмороженный в него листок, желтый, кленовый листок. Стоп, а что в нем в середине февраля. Бам.

Мертвый остекленевший хрусталик смотрит на не менее мертвый листок, а осень, или весна, что там по календарю, намораживает на блестящую поверхность ледяной корочки тонкие, рубиновые слои густой и подтверждающей наличие души массы, которая уже не нужна в привычном ей месте и просто рвется куда-нибудь наружу — от душевной немоготы, от скуки, просто от привычки всегда двигаться, по инерции. Да и просто потому, что ей так хочется, наконец.

Возвращаться

Это хорошо, когда есть куда или к чему вернуться. Обратно, снова, как в тот раз, как прежде.
Просто вернуться и все.
Это просто замечательно. Очень. Жаль только, что не везде можно оказаться снова.

Да вот прямо так, да?

Твоя фотография появилась там в день твоего отъезда. И не покидает своего места все это время. У меня всегда в сумке лежит материальное подтверждение твоего существования. Иначе я не могу. Я не знаю почему. Но в моих вещах есть материальное подтверждение всего, что я люблю. «Доктор Живаго», билеты в городах, где я был, старые чеки, обертки от чего-то вкусного, письма, какие-то мелочи и много чего...
Потому что я знал, что... я начну забывать... просто превращаться в.... Я сразу... За непосредственность, за простоту, за отсутствие чего-либо лишнего. Я не могу это объяснить хорошо. ...дымящимся куском самого простого смысла, без причуд, ты была из такой материи, которую можно поглотить без остатка. И мне стало страшно. Я такого видел только один раз в жизни, такой была..., который, впрочем, упоминался выше... за руку «ладошкой к ладошке». Мне было все новое...
...
Но теперь она все еще держится в моем круге общения только потому, что она материальное подтверждение одного времени. Того времени, когда у меня появился... на всю жизнь. Когда я становился человеком, каким я сейчас и являюсь. Это сумасшедшее время лета... года. ... Этим летом я родился второй раз. У нас был такой триумвират — мы говорили о..., о смерти, мы строили, как Блок, образ своей..., устрашались окружающим миром, мы строили себя как людей будущего. Мы научились жить на 20 рублей в день, слушали до дыр пластинки Negative (которые из Финляндии, не путать)... Тогда я был думать о вечности, и я верил. Как и сейчас впрочем. И тогда появилась.... Нет, я не влюбился. Она просто стала воплощением свободного человека. У меня нет ничего от нее. Она ничего не дарила мне, ничего не писала на бумаге. И чтобы не потерять то счастливое лето, она и остается в моем телефонном справочнике. Я не держался за нее. Я потом.... Мне зачем-то.... А мне она нужна была безраздельно. Мне всегда нужен человек, который придет ко мне в любой час, в любую минуту обнимет. А она так не могла. Никто так не мог, по тем или иным причинам, такого друга у меня не было никогда.
...
Сидишь, бывало, невыносимо так ноет, ниточкой боль, в такт пульсу, глаза плывут. И так медленно, медленно болит. По чуть-чуть убивает. А вот возьмешь, попрыгаешь, сделаешь еще больнее, чтобы закружилось все. И потом легче кажется. Или, болит, болит, бум, боли же сильнее, что тянешь. Пусть будет очень больно 5 минут, чем два часа, но не сильно. Пусть тошнит, рвет, но быстрее бы прошло.
...
Иногда, когда я понимаю, что больше ничего не могу сделать, что мой запас иссяк, что я не могу контролировать ситуацию — я просто замолкаю. Это самое легкое и самое доступное для меня, что я могу сделать. Но это сначала, самое легкое. Но что твориться во мне одной... известно. Да, на вид все похоже, что я спокоен или просто грустен. А самый мой предел, о котором знает... — спокойное, методичное разрушение всего вокруг, удаление себя отовсюду, сжигание всех бумаг, а___ь, доходит до того, что начинаю цепляться к людям, которые тут не причем, намеренно оскорбляю их, разрываю отношения со всеми людьми, рву все, что есть у меня, методично, медленно, но все по порядку. Уничтожаю все. В последнюю такую катастрофу я выгнал из своей жизни всех своих знакомых, бросил все. И начал все сначала. И именно такого нового ты меня и знаешь. Не знаю насколько, но я стал другим. То же самое начало твориться со мной и в марте. Мне почему-то показалось, что я больше не нужен тебе. Мне стало страшно. Я плохо спал ночами, я просто в какой-то момент не увидел поддержки в тебе. Я начал как всегда все разносить. Во второй раз. Я просто ждал от тебя спасения. Но не такого, чтобы я попросил, а ты пришла. Я думал, ты почувствуешь. Но я виноват. Беспредельно виноват. Но бесконечно верил в твою интуицию. Я думал так просто привлечь к себе внимание. Я притворялся, что все хорошо может. Но я чуть не умер снова. Я виноват, виноват, виноват. Нельзя отпускать меня. Меня нужно держать, не давать мне разойтись. Нужно поддерживать меня. И все это касается тебя. Я первый должен был все это сделать. Но я загнался. Я ошибся. Я потерял ниточку, по которой жил. Это было просто мое отчаянье. Общее. Жизненное. Но я выкарабкался. Я верил в тебя все это время. И сейчас верю.

Набрать

Можно набрать в рот горсточку круглых и спелых слов, как то, например, ягоды, черника, черная, вяжет, матовая, налет и иссиня синий.

Или ундина, украдкой, убежать, да уж и улететь.

А можно набрать в корзинку цветов, пряных и жарких, плывущих по ветру в рамках неба сверху и травянистой массы, сочной и режущей пальцы, когда хватаешь пучок и тянешь вверх, снизу. А потом набрать в ладошки комочки горячей, жгущей пыльцы, до жути обжигающий нос и глаза своим запахом и своим присутствием, так вот, набрать ее и быстро-быстро растереть ее, чтобы стало еще горячее и жарче. Пыльцу об пальцы; цветы по цвету неба; а небо - это оборот земляничной земли.

Метро

Между Крестьянской заставой и Римской только что родилась новая дружба — маленькая девочка держала такого же маленького мальчика за руку и громко-громко, сквозь грохот вагона, смеялась. Они только что познакомились.
В центре зала стояла старая как свет дружба — это встретились два дедушки, радовались друг другу. Один из них держал букетик цветов.
Под колоннами с вечными Ромулом и Ремом лежала верность. Кого-то ждала собака.
А на Курской стояла легкость — куда-то ехала большая охапка воздушных шаров.

Как так

Холодно. Ночью всегда так холодно. Идем не знаем куда. А рядом река, холодная и стальная. Особенная атмосфера, мягкий воздух. Все тот же подъезд. Все тоже розовое. Где я стою, тебя там нет. Конечно, легче сделать вид и сказать, что вскрыть вены — самое подходящее в этот момент. На белом телефоне оставалась только невидимые отпечатки пальцев, легкие и невесомые капельки от влажного дыхания, постоянный сигнал разряжающейся батареи. Мну. Мну. Мну. Там отклеились обои. Тут ничего не видно. Может потише музыку. Когда? Ну и ладно. Доставка работает? До 10? Хорошо, спасибо. Зайду? Все, жди. Да конечно все уже без разницы. Просто было как-то близко, так близко что обжигало самые кончики ресниц. Самые кончики пальцев касались густой, обволакивающей, частой, мелко и подробно структурированной массы. Руки устали. Я уснул? Сколько я спал, пора бежать в перекресток, в кольцевое движение, в железный шум, в праздник сознания. Не вернусь я больше. Смешно конечно. Кто бы сомневался. Не говорите некоторые вещи вслух. Не говорите. Не опошляйте их, облекаю в глупую и грязную мантию «вслух сказанного». Промолчите. Зачем все так усложнять. Все получится. Но не в этой главе. Давайте попросим того, кто все это читает выкинуть эту жалкую книжку, а вместо взять чистый лист и быстро, а местами размеренно и часто-часто написать нечто новое. Ведь получилось, скажет он позже. Да-да-да, вы не поверите, он так и сказал. Вот сам слышал.

Silentium

Голая, тихая, никого не трогающая тишина обволакивает медленно, но верно, проваливается в бездонную глубину глаз, мягко обнимает, ступает пушистыми лапками по всему телу, скользит по всем главным линиям, скатывается маленькой-маленькой, цепляющейся за все только, что можно, капелькой, смешно и аморфно изменяющей свою форму, но оставаясь верной своему почти никакому содержанию. А потом разбивается в самом низу, где-то, куда уже не доходит солнечный свет, на мириады лепестков, апельсиновые деревья, мандариновые запахи, терпкую пыль цитрусового масла, теплые и густые молочные шарики, холодные и острые пирамидки-льдинки, осенние, а может даже весенние, ручейки, толпы воздушных шариков, телефонные звонки, на звуки набираемого текста и на тысячи-тысячи бесполезных, не формализуемых ананкастных и апофеничных деталей и фраз, заметок на полях мягких карандашом, рассыпанных мыслей и обрывков сознания.
Полная тишина рождает такое непонятное, ужасно грустное наблюдение за самим собой самим собой. Из ничего получается нечто такое, которое потом с легкостью связывается со всем окружающим, прошлым окружением и будущим. А иногда и вообще ни на что не ложится, просто повисая в воздухе еще одним сгустком переживаний и мыслей, а потом медленно тает, как огромная глыба снега в тени большого здания, бывает, что даже до середины мая. И получается зыбкое равновесие цветущих яблонь и деревьев, теплого ветра перемен, раздирающего обоняния букета ароматов и запахов и холодного, неподвижного, быстро умирающего, почти всего черного, рыхлого и зыбкого остатка белой, королевски гордой и величественной зимы. Такое маленькой представительство в уже враждебном мире весны.

Хранилище книг

Она голодала, пока не поняла, что все это можно есть.

Отн

Пока московская осень — это просто листики клена, тонкие, прозрачные, перекрытые тонким слоем воды, холодной до мозга костей, мокрой и скользящей. Такой холодной, что когда на них смотришь начинают замерзать глаза, стекленеет взгляд, потом руки, потом сознание. А потом накрывает волной ледяной воды. С ног до головы. Машина. Лужа.
Зеленые, ярко, блестяще зеленые кленовые листья, обведенные мертвой коричневой линией вокруг. И дождь, дождь, дождь. Это кого же так угораздило взять и умереть, что вот так дождливо.

Оно

Небо не предел.

Наблюдение

Если кто-то тебе нравится спящим, то он нравится тебе во всем и всем.

Свобода

Откуда такая роскошь...
Свободен только к смерти.

6 500 километров под серебряным крылом

Москва, это Москва.
Ленинград — это первое и последнее первое впечатление.
А в Воронеже сгущенное молоко в полуторалитровых бутылках, маршрутное такси ходит по кольцу за 8 рублей. 8 рублей за 1 час. Где попал в него, там и оказался на улице. Два моста, половина города. Скрипачи на улицах, фонари, загорающиеся от звука шагов. Ростроповичи, Троепольский, Мандельштам. Дымно, жарко и старо-старо. Интересно так.

Письма

Столько пыли на книгах и мебели, консолях и подоконнике.
Можно писать письма, рисовать картины и просто забавляться.

Сегодня они, а завтра я

Сегодня они, а завтра я.
Я ложусь спать, думаю, представляю, мечтаю, а завтра это будут делать другие.
Сегодня весь мир лежит у моих ног, а завтра я буду лежать у ног мира, у ног Рима, у ног Вселенной, у ног всех мыслей, мечтаний.
Буду появляться в снах тех, кто знал меня и вспоминал меня. Первые сто лет. Сложно только вначале. Потом я растворюсь в сознании планеты, в воздухе, которым дышут все окружающие, в солнечном свете, вся моя квинтэссенция, все мое существо станет неосознанной частью жизни всего-всего. Дуновений ветра, растущих на моей могилей травинок, букв, произносимых всеми, но которые когда-то составляли мое имя, мое истинное имя. Все станет для меня ровным и могущественно-великим. Не будет меня такого, какой я был. Я больше не узнаю границ своего я. Я буду везде, о чем только можно только помыслить. Война, слезы, облака, для которых тоже не будет границ, цветы, эфемерные и хрупкие. Идеи и слова будут жить вечно, пока есть хоть один человек, могущий принять их на себя, стать их поклонником. Убивают всех и все — людей, нации, общества. А идеи остаются жить. Они расцветают, движутся вперед, прыгают с пропасти, не боясь погибнуть. Идеи бессмертны. Они движут всем и вся.

Пройдут года, века, много-много времени. Но то, чем жил, чем я был соберется из частей тех, кто все еще будет тут. Или там. Или здесь. Я буду одновременно и везду и в одном человеке. Нет ничего вечного. Но я расспаюсь на части, на кусочки, на обрывки, которые потом разлетятся на всех и вся. Понемногу я буду везде. Как я целое и предыдущее меня не станет. Но во всей совокупности я останусь собой.

Мир

Меня поразил фильм, где космонавты плавали в воздухе. Это было смешно и удивительно. И я подумала, что, наверное, и я бы смогла так плавать. Я не могу ходить и передвигаюсь на коляске, а вот в состоянии невесомости коляска не нужна.
Дана

А слепым снится музыка, запахи, прикосновения.
Как же должен выглядеть мир, в котором каждый смог бы сделать то, что он хотел бы.
Избавится от гравитации, потрогать музыку, разлечься на запахах, вдохнуть прикосновение. Это настоящая мечта. Хотеть простого и несложного.

Исход

Отрицательный результат, тоже результат.
Который оставляет после опыт, информацию и модель.
Несколько десятков ядерных взрывов, которые уничтожат человеческую эволюцию отрицательны только для человечества. Вселенная сохранит и будет использовать в будущем всю модель развития человечества, сгенерированную им (а точнее просто структурированную и добытую их окружающей действительности, потому что ничего действительного нового изобретено не было, ведь законы природы существуют независимо от человека и лишь используются им в своих работах) информацию, будет знать возможные ошибки и исключать их. Вновь созданное ей человечество (или уже созданное) будет развиваться не по такой же траектории, как наше, а по значительно откорректированной. Таким образом, после цикла итераций будет создано идеальное общество. Идеальное общество будет служить новым целям и идеям.
Каким целям и каким идеям? Где-то было. Кошка ждет того дня, когда она сможет сама открывать консервы и станет независимой. Только она не задумывается, откуда берутся эти консервы в шкафу и что за окном целый мир, а она видит лишь малейшую часть.
Ничто никуда не девается. И в первую очередь информация.