даты.

19.01.10: Простите. Прощайте. Нехорошо получилось.. Я же уже попрощалась.. Покойся с миром (надгробная надпись). Спасибо. Пока Вы покоитесь?.. С трудом понимаю. Отлично.
Пониманием? Понимаю, правда. Если это правда, то понимаю. Тогда я ещё больше уверена, что понимаю. Можно подумать? Я осмелилась привлечь сегодня внимание.. На меня смотрели многие.. Наверное, это.. Не надо.. Ответ расстроит.
Можно вопрос? Что, кто на нижней части аватара? Вашего. Michiro — тогда неплохо. Абсолютно ни о чём не говорит. Просто.. Просто я подумала, что там другой человек. Я рада, что там Michiro. Признаю. Но.. Друг — больше. Не знаю какое у других.. Чтобы сравнить.. А как он может не нравиться?! Ну вот видите..

Во сколько лет его прочитали в первый раз? Это правильно. А в каком возрасте поняли его? Это грустно.. Но, в отличии от вас, я уверена, что поняла его.. Вот различие.
Даже в том, что тепло существует? Это же не есть отсутствие холода, да? Ни в чём не уверены?.. Она ваш друг. Я чувствую это. А вы не уверены.. Жаль, очень жаль..

То есть, вы думаете, что после смерти мы живы? Нет смерти. Просто нет. Это тоже самое.. Как, например, переехать одному в другую страну.. Для меня, естественно. Меня никто ещё в этом не понял. Но.. Я ни в чём не уверена так, как в этом.. Странно, что я ещё не встретила никого, кто думает похоже. Нет.. Редко нахожу. Удобнее, конечно.. Я не забуду. Вы всегда там сидите? Я — нет. У меня на два меньше.. Я захожу ночью.. По-другому никак. Запрет.

21.01.10: Поссорилась. Новый комплекс упражнений для зарядки. Стараюсь, трудно. Устала. Ссора. Отчаяние, обида, злость, горечь. Скучаю.. Жду, никак. Из того, что запомнилось. Нет. Я знаю.. Но не хочу.. Чтобы проходило. 21? Вам. Или сколько?.. Я не запомнила точные цифры. Вполне адекватен. Я бы хотела. Хотела бы рассказать вашу любимую.. Какая любимая сказка?

27.01.10: А «Девочка со спичками» очень? Или просто — нравится?

30.04.10: Мне часто снится один и тот же сон. Там про крушения, умирают все. В конце. И я плачу. Я каждый раз заново это переживаю. Так жестоко. И кому это нужно? Я была там доброй? Зато интересно. А был какой-нибудь сюжет? Может, особенная атмосфера? Кем были главные герои сна? Вы помните это?

сохраняйте спокойствие, все чудесно.

ноль ноль : тридцать пять,
пыль всей треугольной пятницы.
тринадцать : сорок восемь,
и нужный снова вторник.

feel invisible.

болт, скрепленный болью через самого себя, лопнул и оборвался, оставив части себя далеко внутри своего бывшего окружения. надо достать, сделать больше, обвиниться в непорочности и признаться в непрочности. отдаться неразделенной железной кислой тоске; платью, с бáнтами и красотами, развалившегося изнутри на плотные нити, спутанные потоками ветров и морей.
выбирая между призрачной и тоскливой надежностью (не ё, а почти э) и существующим вселенским «дотянуться рукой к телефону». изблизка настолько, что как обожёнными кислотой пальцами рук по грубой шерсти петербургской кофты (с дырками на локтях), по цепкой поверхности, дергающей за нервные окончания, ведущие в самый очаг возгорания раздела сознания; как воспоминаниями из тамбура состава М-а — Л-д на открытом перегоне по сегодняшним событиям и горящим на открытом воздухе от переизбытка О2 откровениям.
мысли обкладываются льдом; холод обкрадывает их и отбирает последние хлопья тепла. горячие сгустки южных океанских течений; высшие формы мягкости — солнечные пылинки и тающие сахарные капли; цветы, дышащие самой поверхностью своих импровизированных легких, неглубоко и без придыхания — все это не может остаться на бригантине, которая из последних сил пытается пересечь последнюю дозволенную ей параллель и оказаться в неразделенном океане голубовато зеленой горькости, рассыпчатости смеси известняка и льдовой крошки, которая скрипит и кричит под набегающей кормой корабля. оближи губы, на них должен остаться именно такой вкус — терпкий, в мелкую сеточку, парализующий центр сознания и обостряющий до тошноты световые рецепторы.

волосы медленно развеваются по ветру и меня больше нет.

умрите меня, громкие улицы; держите, меня ниспадающего.

после написания текста, я обхватываю написанные буквы через квадратные и пластиковые клавишы ноутбука. так же, как обнимаешь спящего человека через одеяло или ощупываешь через шарф свои легкие, источник полёта и внутренний кусочек неба.
вертишь, рассматриваешь, стараясь не уронить и не рассыпать. как хрустальную люстру с тысячью подвесок, которую сняли для чистки от пыли, месяцев, взглядов и слишком накопившегося в ней искусственного света, который уже начинает проступать капельками масляной и бледно зеленоватой горечи.

шерсть в бумажных стаканах.

шерстяной отрывок тихо отделился от происходящего и медленно поплыл в сторону садящегося за край мира солнца. его наэлектризованные края создавали вокруг него яркое и светящееся поле. осень оставалась в этой комнате уже несколько месяцев, ничего не подозревая о календаре и наклоне оси вращения.

начинание потери ощущения реальности наступает всегда одинаково — грезится солнечной осенью с терпким запахом яблок и желтой травы; солнечными полосками сквозь незапланированные оконные коридоры; запахом и видом белых и холодных стен, блестящих невыкрашенными промежутками сквозь отваливающиеся пласты краски. сквозь такие провалы в цвете стен иногда видятся далекие, пахнущие мятой и вереском пространства, окруженные высокими и тонкими деревьями, которые отбрасывают редкие по отношению друг к другу и местами пересекающиеся тени, похожие на сеть трамвайных путей на выезде из брошенного депо. мне видится, как я падаю с лестницы; меня зовут, что одномоментно создает ощущение необходимости меня и отсутствия в месте, где я намного больше значим и невыносимо нужен. что-то внутри начинает тянуть вниз; притягивать к якорькам, которые, правда, давно мертвы. например, картинки. я искал их вокруг себя последние несколько часов. они ни о чем и ни о ком. но они мне кажутся близкими и теплыми. хочу распечатать их и повесить на стену. для это не понадобится даже клей. стена настолько холодная, гладкая и студенистая, что всё, что прислоняется к ней, уже никогда не отпускается ею. чтобы начало тошнить наизнанку от ежедневного вида этих картинок, которые уже никто и никогда не сможет отделить от стены, которая никогда не перестанет отделять меня от всего остального.

смотрю на имя своё в подписи и не узнаю его. меня зовут как-то по другому. мне не 25 лет. не помню где я живу и кто я. сейчас, вокруг, из действительного окружения, нашел только одно, что я считаю своим и близким. это воздух. sensus veris. понимаешь, я везде, я вокруг и я ничто. яблоки, солнце и XIX век. тошнит даже от воды. я не могу принять ничего материального, я эфемерность, меня убивают простые и обычные слова. хочу выйти на улицу и отпустить себя по ветру, чтобы он унес меня в сторону того места, куда уезжали машины в деревне и куда улетали серебристые  и легкие самолеты. я никогда там не был. иду сейчас и чувствую, как под моими ногами скрипит кафель, чувствую каждый окружающий атом, безнадежно проваливаюсь и растворяюсь во всем происходящем вокруг. хочется кричать от того, что всё звучит слишком громко и ясно, даже слышу как течет свет из ламп и я могу просто мгновенно пролететь по всем уровням всего окружающего меня мира; примерно как мне иногда кажется, что я узнаю в лицо всех пассажиров поезда, которые проносится мимо меня в метро. я — наэлектролизованная волна, везде проникающая и путающаяся в сложных комбинациях и переплетениях событий, тысячу раз переворачивающаяся через голову, вертящаяся в ураганах и приступах этого мира, сотни раз ударяющаяся о стенки и границы и в итоге выброшенная на обочину этого потока, где волна перестает быть волной — она может существовать только в движении, только в общности, только в непрерывной связи со всем остальным. выпадая из потока, она превращается в молчаливую и долго тянущуюся тишину, липкую и звонкую, как пустая жестяная ёмкость (которая ждёт, только того, что пойдет крупными каплями свинцовый дождь и стук капель стекляруса по дну этой ёмкости разбудит новые смыслы и веяния нового, только что родившегося, мира).

от нее [, от такой тишины,] хочется спрятаться в бумажном, шуршащем стакане из коричневого, хрустящего и надломанного по верхнему краю картона, наполненном шерстяными клубками и спутанными войлочными обломками — беспощадными убийцами отголосков и эха; хочется спрятаться в недопитом тобой и остывшем чае, которые уже всей по своей поверхности, соприкасающейся с окисляющим её воздухом, подернулся тонкой пленкой, которая от движения ложки разбивается на части, как льдины под ледоходом. остывающий чай должен становится темно-темно синим, как лес в первый день весны, и, постепенно теряя плотность и массу, превращаться в атмосферную и легко пахнущую полоску воздуха, которую пришлось бы очень и очень долго пытаться разогнать беспомощными взмахами рук. если смотреть от двери, то на фоне окна и ярко голубого светового потока от него мы смогли бы видеть янтарно просвеченный сгусток бывшего чая, высящегося в воздухе и похожего на звонкую, гулкую, хрустальную и далекую галактику, неоднородную по прозрачности, с вкраплениями созвездий чаинок, безвкусный на ощупь и слегка, почти незаметно, упругий и отдающий обратно ответной силой, если в размаха ворваться в него рукой и попробовать разогнать. как вода — безвольно опущенная в неё рука начинает тонуть, а резкий удар распластанной ладонью отдает колющей в сотне точек болью и безнадежностью навыворот.

через некоторое время, лет через 1оо, на стол, подоконник, кариатиды, консоли, цветы (высохшие и пропавшие из живых, ломкие и трепетные), фортепиано, полки, лестницы, книги (последние читатели которых уже умерли, а люди стали бессмертны) ложится тонкий слой лимонной амальгамы, собранной из остатков бывшего чая, из останков и последствий облачной туманности, из разговоров, которые она слышала, и музыки, от которой она вздрагивала и дрожала. слой легко сдирается поверхностным движением пальца, но никогда уже с него не стирается, оставляя за собой терпкий запах, обязанный и подвластный давней горячести воды и накипи, взъерошенным клубам пара над чайником и тёплым рукам, когда-то его приготовившим.

Города

Каждый город пахнет по разному. Хельсинки — притворный и иногда там тяжело дышать. Как-будто по воздуху развеяли пыльную муку. Знаешь, открываешь чердак в деревне, случайно встряхиваешь старую ткань и тебя обволакивает облако прошлого. Стокгольм — это морской и водянистый запах. Голубой, сладкий, прямой и солнечный. Узкие, бывают очень и очень, улицы прямо как в сказках Андерсена, так и ждешь, что появится человек, завернутый в черное пальто и в шляпе и обольет тебя темнотой, солью и историями о кораблях, ведьмах и волшебстве. Осло — холод и лед. Зеленые памятники, строгие и сдержанные запахи. Запахи смолы, дерева и нищеты. Тут отдает безысходностью и тишиной. Еще мне дико нравятся шрифты и начертания указателей, табличек улиц и рекламы. Очень минималистично, чисто и выразительно. Все в каждом городе своё.

шаги.

я хочу идти своими шагами.
если я перескажу хоть день, то, может быть, переосмыслю его. а я хочу чтобы все было так, как есть в сегодня.
сейчас я легкий и свободный.
я не хочу прошлого. пусть даже вчера. пусть даже час назад.
я просто хочу быть.
я эфемерно дотрагиваюсь до себя сегодняшнего и понимаю, что могу ****** из себя что-то новое.

как правило.

после бури эмоций изнасквозь через тебя всего — спокойствие в груди и тишина в руках. а в голове туман. вокруг все мягко...

Привычка

Привыкаешь и не замечаешь как.
Ешь шоколадку — и половину оставляешь Ей.
Оставляешь открытой дверь и наполняешь водой синее ведерко.
Говоришь с привычным номером по телефону и думаешь, что нужно позвонить потом этому человеку, а ведь уже говоришь. Как и с сигаретами — куришь и думаешь, что надо покурить. Находишь потом около ноутбука выложенные по одной сигареты или находишь их в кармане рубашки — собрался пойти покурить, вытащил из пачки одну сигарету, положил рядом или в карман, отвлекся, потом опять собрался... И опять, опять...
Постоянно заряжаешь телефон, чтобы не пропустить сам не знаешь что.
В кино интуитивно тянешься взять за руку человека рядом или обнять.
Случайно приходишь в значимые для тебя места. Чтобы просто там отметиться и хотя бы на йоту прикоснуться к прошлому.
Зачем — не знаешь...

—

Так искренне, так близко.
Так давно, так изредка.
Так важно, так недосягаемо.
10 лет в эфемерности.

(Впечатления в 4 утра поле внезапного пробуждения)

Отн

Пока московская осень — это просто листики клена, тонкие, прозрачные, перекрытые тонким слоем воды, холодной до мозга костей, мокрой и скользящей. Такой холодной, что когда на них смотришь начинают замерзать глаза, стекленеет взгляд, потом руки, потом сознание. А потом накрывает волной ледяной воды. С ног до головы. Машина. Лужа.
Зеленые, ярко, блестяще зеленые кленовые листья, обведенные мертвой коричневой линией вокруг. И дождь, дождь, дождь. Это кого же так угораздило взять и умереть, что вот так дождливо.

Обижаться можно в соседней комнате

Я просто тряпичная кукла. Жалкая марионетка. Которая просто движется в круговороте и в потоке чужих и никчемных жизней.

Когда я закрываю глаза на минуту — то я просто вижу темноту, абсолютно ничего не вижу эти 60 секунд. Ничего я не могу создать и ничего не могу опровергнуть. Я просто теряю еще 60 секунд своей жизни. Я бог бы потратить их, чтобы съесть мороженое, окунуть руки в ледяную воду, чтобы почувствовать ее, мог бы поговорить с кем-то о чем-то. Почувствовать что-то новое и яркое, чего не было никогда до этого. Но у меня нет сил. Нет возможности управлять собой в полной мере. Ни собой, ни тем, что я делаю. Поэтому самое разумное, на что я могу потратить несколько минут — это просто закрыть глаза и подумать о себе и о тех, кого я люблю.

Если бы Создатель освободил меня хоть на мгновение от этого моего подчинения своему же разуму, то что бы я сделал? Наверно, попросил бы себе крылья. Чтобы пролететь над облаками. Или полюбил бы солнце, а не Луну, как это обычно я делаю каждую ночь. А может быть я бы захотел стать южным (юным?) ветром... Может быть научился радоваться каким-то мелочам — расцветшему цветку, упавшей капле, звукам города. И есть столько вещей, которым бы я захотел научиться у других людей. Рисовать, петь, ваять, а может просто творить что-то своими руками, хоть какие-то безделушки, но чтобы я мог вложить в них тепло своих рук и души.

Ведь никто не запомнит тебя только за твои мысли. И неважно, записаны они или только сказаны. Идеи будут жить вечно, но никто не будет знать, что они твои. Все твои следы легко стираются или теряются в инфосфере Земли. А ведь бессмертие — это когда ты живешь в памяти и разуме других людей. Физическое бессмертие тут — самое страшное, что может случится с живым существом. Самое страшное наказание — жизнь вечно в пустой комнате; целую вечность наедине с самим собой. Когда разум начинает переваривать самого себя и так вечно-вечно-вечно... Проблема в том, что два часа ночью иногда тянуться как вечность. А два часа утром проходят в два раза дольше, чем ночью.

Никто, никто не уверен в своем завтра. Ни маленькая травинка, ни столетнее дерево. Но почему только человек так мучительно думает об этом. Для животного нет ни завтра, ни вчера. Оно лишено этого понятия. И это делает их такими счастливыми. А может и наоборот. Может все счастье в том, что бы так мучительно и с болью думать об окружающем мире и своей роли в нем.

Чтобы я сделал, если бы знал, что живу последний день? Наверно, я бы улыбался весь день. И думал про каждого человека так — «Мы с тобой еще увидимся. За пределами этого мира. Где-то далеко. И секунда встречи там будет стоить много больше целой жизни тут».
Бред. Бред. Бред.

Представь

Представь 1910 год. Старый город. Идет крупными хлопьями снег. Старый дом с кариатидами, за тяжелыми бордовыми драповыми шторами пожилая француженка разучивает ноты с маленьким Полем. На француженке кардиган, от нее пахнет кофе, сливками и ванилью и старыми, восточными пряностями. Поль устал и хочет пойти в детскую поиграть. Француженка держит в руках ноты Фредерика Шопена. Все это — я.

Поезд пересекает сельскую местность. Вагон-люкс, похожий на царский, заполнен людьми. Случилось важное событие в России. Революция все разрушает и пока ничего не строит взамен. Все это — я.

Нежный креналин обволакивает, строгий костюм представляет. Рождественская елка поджидает гостей, которые прибывают на запряженных тройках. Дети хватают горстями позолоченные орехи и яблоки, на окнах лед, и думается о чем-то сладком и манящем. Все это — я.

Темная аллея. В столице — осень. Пахнет гнилью, влагой, листья сжимаются под ногами, все торопятся в дом. Мгла опускается вниз и деревья вязнут в ней по самые плечи. Смерть разливается медленно и верно, как густая и тягучая, жгучая масса. Холодный воздух пронизывает и дает новую жизнь. Это все — я.

Большой проспект. Лето. Шляпки, кареты, горожанки, цветы и анемоны, легкий парусник. Париж, что скажешь... Мороженое, Лёпера, СакреКёр, Монмартр, портретисты. Все пленяет, заставляет улыбаться. Серия картинок, как кино, без цветов, но ведь это, черт побери, он. Это же братья Люмьер. Без цветов, но движется. Это все — я.

Доктор Живаго, Мастер и Маргарита, Машенька, Чайка по имени Джонатан Ливингстон, Идиот, Братья Карамазовы, Империя ангелов, Записки юного врача, Нежность, Маленький принц, Карлсон, который живет на крыше, Отверженные, Собор Парижской Богоматери, Защита Лужина, Пастернак, Достоевский, Блок, Булгаков, Набоков, Экзюпери, Гюго, Вербер, Ницше. Это все — я.

Амбивалентность, иррациональность, неадекватность, смешной, в пароксизмах сумасшествия ужасный и забавный, агностик, анархист, автодидактик. Это все — я.

Летняя ночь

Так интересно вспоминать то, что когда имело какой-то смысл, а теперь просто ворох сухих листьев, который ни к черту никому не нужен. Что когда так волновало, тревожило, заставляло перешагивать через самого себя, убивало, воскрешало. Что-то, без чего и не представлял, что будет когда это исчезнет и как без этого получится дальше. Что-то, отчего ничего ничего осталось - часть ушло само, часть просто было выкинуто, часть просто стерто и удалено. А что осталось просто разбито своими же руками, жестоко добито и все - нету ничего.
Осталось только одно — летняя ночь.

И ничего. Все продолжается. Еще бы. Ведь ничто не вечно под Луной. Оказывается, не так уж это и страшно. Когда случается то, чего ни в какую не хотелось, получается что-то новое. Такое странное и непонятное. И остается только периодически убивать то, что выжило и пытается заставить сделать шаг назад. Но ведь понятно, что ничего хорошего оно не принесет. Поэтому только так.

Чем больше проходит времени, тем смешнее и грустнее становится. Ведь просто жалко, когда что-то уходит навсегда и точно знаешь, что это не повторится никогда. Ничто не повторяется два раза в одном и том же виде. Каждый раз мы выходим на новый виток развития и все, что происходит в жизни каждого по-нескольку раз на самом деле просто разные события, которые похожи друг на друга. Каждый момент времени уникален. И, ведь правда, жалко терять что-то уникальное и неповторимое. Ведь такого больше не будет. Но, когда ясно осознаешь, что ничего хорошего это уже не принесет, то, пожалуйста, выход там.

Просто иногда грустно становится... Просто грустно... И ничего больше. И радуешься, что все наконец-то кончено и нет никакой неопределенности и просто грустишь, что было, и думаешь — а зачем? Значит надо было. Ведь ничего так просто не случается. Даже вот это я не так просто пишу, наверно ^_^ А может просто от нечего делать. Все, спать...

Kernel panic

Иногда засыпаешь и не можешь проснуться. Осознаешь, что спишь. Знаешь, где находишься, ощущаешь, в каком положении лежишь, чувствуешь, что происходит вокруг. Но не можешь проснуться. Просто не можешь открыть глаза и встать. Делаешь безумные попытки вырваться и... все бесполезно. А потом резко падаешь в какую-то пропасть, резко переворачиваешься и просыпаешься. Думаешь, что все снилось, а потом все вспоминаешь и думаешь — а что это было? И ходишь весь разбитый час. Ничего не можешь делать. Голова болит. И проживаешь час, не зная куда себя деть и чем заняться. Просто не находишь себе места. Или после пробуждения окончательно просыпаешься уже в трамвае, который везет тебя в университет и не помнишь какой это номер трамвая.
Или видишь сон, свои похороны. Не знаешь, что спишь. Пока наблюдаешь за собой, внизу, мертвого, медленно просыпаешься. Просыпаешься и думаешь — я был мертв во сне. Какая жалость, что это сон. Как же хочется правда спать без снов и быть в покое. Подходишь к окну, открываешь и думаешь, сейчас прыгну и сон станет явью. Забираешься на подоконник, хочешь уже сделать шаг вперед и тут просыпаешься. Да-да. Первый раз проснулся во сне, вспомнил свой сон во сне, а потом проснулся еще раз. Знаете, так весело просыпаться два раза.
Или просыпаешься утром и не помнишь ни одного момента из снов. Хотя чувствуешь, что что-то снилось. Что-то такое странное, сардоническое, сумасшедшее, фантасмагорическое. И не можешь вспомнить. Потом медленно проходит день. И происходит какое-то событие, необязательно явное, простое какое-то стечение состояний окружающего мира, чья-то случайная фраза, случайное движение, чей-то маленький жест, какое-то веяние. Доли секунды. И эти доли секунды неуловимо связаны, часто даже совпадают с тем, что снилось. И сразу, как вспышка молнии, вспоминаешь весь сон, до мелочей, до запахов, до прикосновений. Замираешь на несколько секунд, смотришь в одну точку и осознаешь все, что вспомнил. А тем, кто рядом говоришь — нет-нет, ничего, просто у меня такая привычка сидеть и смотреть в одну точку.
А бывает, что в первую минуту после пробуждения все помнишь. А через минуту все забывается и уже нет никакой возможности вспомнить все это. Как бы потом ни старался и не напрягал память. Ходишь, улавливаешь вокруг происходящие события, прислушиваешься, ловишь запахи, внимательно следишь за всем, но ничего уже не напомнит это чертов пропавший сон.

А еще мои сны сбываются. Только не все. События тех, которых ты боишься и не хочешь, что бы они случились наяву, обязательно сбудутся. С облегчением просыпаешься, думаешь — hourra, это же сон. А он потом берет и сбывается до мелочей, до личностей, до обстановки. Такое было 3 раза.
А вот те, в которых ощущаешь счастливым, сон, из которого не хочешь уходить, сон, который так приятен и так нежен для тебя — никогда не сбудется. Ни один не сбылся.

It's the first day of the rest of your life

Нет никакого завтра... Длится одно длинное сегодня. Нудное, тягучее, пыльное, рыхлое, прозрачное, стеклянное, песочное, хрупкое. Тянется, течет, высыпается, по пути разрушая все и снося все на своем пути. Такое эфемерное, неощутимое, невидимое. А все, что не выглядит опасным на первый взгляд, как всем известно, еще опаснее. Кто готовится нанести фатальный удар предпочтет спрятаться до начала самой расправы. Глупо дарить жертве возможность оценить себя, когда она еще может что-то предпринять и тем самым дать её шанс. Так и время. С тем лишь отличием, что против него ничего предпринять нельзя. Для него нет ни сегодня, ни завтра, ни вчера. Его можно замедлить, можно ускорить. И не только за счет гравитирующих тел. Есть еще много способов, чтобы стать чуток счастливее и растянуть минуты в часы. И много способов, делать себя несчастным и убивать время.