половина всех цветов мира.

Половина всех цветов мира — морские. Все остальные оттенки — чтобы хоть иногда отвлекаться от воды и бесконечности.

Память обладает странными свойствами. Каждый раз вспоминая все прошедшее, невольно добавляешь к этому эмоции настоящего. Обостряешь всё вспоминаемое — и уже запоминаешь всё в новом виде. Или в более красивом и мечтательном, или в более ужасном. Через несколько лет уже и не вспомнишь, как всё происходило на самом деле. Проходите в кабинку и раздеваетесь до души, до самой живой мякоти. И в память вам останутся кусочки слепящих фотографий, спрятанных за хрустящей молнией вспышки, ослепленные глаза, с плывущими перед ними кругами и образами, трясущиеся от напряжения руки и бумажные кусочки, по толщине больше похожие на картон или билеты в кино, на которых находится постороннее видение происходящего. В голове, где-то в глубине темного вечера твоих мыслей останется другой образ, картина по другую сторону берега, а берега, как известно, равноценны и даже не понятно, где левый, а где правый берега. Это как посмотреть. Седьмого у тебя был очень холодный поцелуй, который отдавал снежинками, но согревал не меньше, чем тягучий и густой чай, в котором столько сахара, что если его вытащить из чашки и сложить на столе, то получились бы огромные горы, переливающиеся в теплой и желтой кухонной лампе. Не как снег, который даже в свете свечи или старой мотоциклетной фары, всегда отдает неимоверной белизной, как вечное сознание. С утра, когда ты только просыпаешься — весь день чистый, в нем призрачно присутствуют только сны, если у тебя хватило сил их запомнить. К вечеру от всего это белого передела остаются иногда только проталины и цветы, а иногда только черная земля. Но чаще всего остается нечто, похожее на последствия огромной катастрофы-метели, которая относит часть во вчера, а остальное отдает в соседние разделы — запахи, пространства, прикосновения. Оттуда приходит некто и своими длинными крыльями очерчивает на твоем поле то, что ему хочется. Каждый день изменяется список того, что хотелось бы сделать. И изо дня в день остаются неизменными только несколько пунктов — забраться на маяк, увидеть океан, поработать баристом в кофейне и отправиться в путешествие одному. Но в мире столько всего на двоих — столики в кафе, диванчики в кино, места в троллейбусе или автобусе. В этом плане московский трамвай очень склонен к одиночеству, слишком много я видел трамваев, в которых нельзя сесть рядом.

Когда нечего вспомнить или не хочется ничего вспоминать, то я представляю птичью стаю. Если перестать её кормить или ей станет слишком тесно, то она разлетится. И чем больше было птиц, тем сложнее будет собрать их всех обратно. Иногда даже невозможно. Потому что, кто знает, где окажется каждая птица и уже никто не сможет найти их всех. Птичья стая — это воспоминания. Они наполняют тебя, постоянно перемешиваются. Воспоминания всегда меняются. Каждую секунду. И вот тогда начинает казаться, что ты никто и ничто, потому что не можешь окинуть внутренним взглядом всего себя, понять, кто ты есть на самом деле и осознать свое прошлое. Человек это не то, что вы видите перед собой. Человек — это огромный ворох всего, что успел сделать за свою жизнь. Мне не хватает знания не моего, но похожего на меня, прошлого. Нравится идея, что кто-то из родных мог жить теми же снами и фразами, как и я. Вдруг им приходили такие же идеи и такие же мысли. Вдруг они делали похожие поступки и ошибки. Но этого, уже к сожалению, я никогда не узнаю. Как и много всего. Сегодня шел по городу и всматривался в лица прохожих насколько хватало моего плохого зрения. В какой-то момент начинаешь ощущать связь между собой и городом, показалось даже, что мы начали дышать в одной тональности — ожидаешь встретить знакомых людей, увидеть знакомые места, ловишь привычные запахи, которых тут никогда не должно было быть и никогда не будет. Когда ты просто идешь по городу, то, наверняка, тебя украдкой кто-то читает. Книги в твоих руках, слова, признания, улицы, свои-твои ладошки, хотя как свои, все же только твои, взгляды, небо и движения. Прочитай и меня, моя неуверенность. Пожалуйста. И уходи. Выкинь все и уходи.

Оставь этот мир в покое. Не забирай ничего, кроме впечатлений. Стань небом для любимой птицы. Научись иногда замечать очень обыденные вещи. Например, касание обувью пола, шелест одежды, привычные поверхности. Случается, что всё такое простое складывается так, что становится необычным, подробным и несущим что-то сверх неестественное. Как в солнечной полосе, пробивающейся сквозь листья в шесть часов вечера в сентябре месяце, проваливается весь смысл мира. Представляешь? В нежной, нервной, тоскующей полосе света до тебя долетает осознание причастности ко всему миру целиком и сразу. Пожалуйста, не смейся сильно, когда будешь это читать. Потому что я устал. Устал так сильно, что мне тяжело носить даже наручные часы. Вот в такие моменты надо попробовать полетать — всё просто, надо только зажмурить глаза, и прыгнуть, даже просто стоя на земле. И на сотую долю секунды, уверяю вас, вы ощутите полет. Впрочем, перед этим надо потренироваться. В конце концов можно дойти до такого же ощущения, как во сне, когда мы падали с воздушного шара прямо на облако деревьев. Нам не оставалось ничего сделать, кроме как просто обняться.

солнечные слова.

в магазине меня встретил холодильник, попытавшийся меня укусить за край одежды. когда сойду с ума, первое, уверен, что произойдет — это обращающийся ко мне холодильник, который прочитает что-то из раннего бротигана, вывалит на меня горы недоеденной еще с прошлой недели еды, грустно завернется в кашне и обиженно спрячется в темном углу, продолжая светится своим белым и пустым нутром, вздрагивая и задыхаясь от работы своего северного и обледеневшего компрессора.

в этот магазин я пришел не покупать, а выбирать. выбирать сливы. жёлтые, полные и тяжелые, как желуди, как обломки солнечных лучей, которые кто-то собрал в пучок и начать ломать, как длинные ветвящиеся спагетти. мне нравится пытаться увязнуть руками в студенистой и крепко хватающей за руки массе сливового ящика. он притягивает, светится от самого входа сквозь скрывающие его полки ярким и танцующим светом. янтарный, прозрачный, горячий. ждет меня как старый и добрый знакомый. как свет для светлячка. под тонкой верхней оболочкой протягиваются живые когда-то жилки, полоски, дорожки, системы, доставлявшие воду и живые отголоски большой и дымно дышащей под корнями земли, а обратно уносившие солнечный свет. который прятался в подземельях и накапливался там, чтобы в один обычный день взорваться и уничтожить планету для нового тысячелетия. сияние, которое подогревало землю для ходящих по ней босиком существам. желтые сливы — дрожащие сгустки шипящих солнечных слов, которые говорились берегам африки, в этом краевом столичном магазине кажущиеся чужими, пошлыми и сохранившими только остаточное и нетеряемое — материальную и физическую форму. уже лишенную смысла, не имеющую возможности жить в своем привычном контексте, в своей обертке, в своем обороте воздуха. они потеряны от своего мира и медленно умирают, утончаясь в своей кожуре и теряя влагу так же стремительно, как вата, только что вытащенная из эфира. быстрыми движениями пальцев я выбираю тех, кто уже держится на последнем воспоминании, кладу в крайний в их жизни пакет и отношу к себе домой. на кассе ощущается невыносимый жар от верхних ламп. жуткое гудение, почти крик текущего по проводам электричества, разрывающее голову и сознание на развеваемые по ветру отрывки снов, пролезающее между самыми близкими клетками организма, заставляющее все плыть перед глазами в масляном тумане. как если смотреть на горизонт, из-за которого выпадают последние лучи солнца, падающие на гладь крыш спящего города, отскакивающих от них и застревающих в немытом фасадном остеклении. из-за лампы выглянуло лицо и еще раз напомнило, что теперь это только по рецептам. 

в уличную бездомную корзину выброшена белая сфера, похожая на воздушный шарик. тлеющий комок бывшего фильтра не вызвал хлопка, а отскочил от него и исчез в бездне, сопроводив это звуком падающих спелых вишен на крышу веранды или в емкость, подставленную под встревоженные человеческими руками ветки.

в подъезде две двери, вторая расположена неестественно и не из-под руки. первая открывается с усилием, следуя за рукой, откидываемой за спину. следующая расположена сразу за внешней, повторяя ее размеры и расположения своих частей. берусь за ручку, делая левым ботинком шаг вперед, правым перекрещиваю путь левому и оставляю его в воздухе, не касаясь этого встречающего пропыленного коврика. в итоге правая нога оказывается слева относительно всего тела, заставляя балансировать только на одном ботинке с обратно завязанным шнурком. в такой неустойчивой позиции равновесие теряется и я падаю назад и вбок, открывая своим весом дверь — вскинутый взгляд как обычно замечает не меняющийся уже второй год потолок.

синее ведерко.

Над домами пошел противопоставленный ночи снег. Крупный, округлый, блестящий. Скатывался по краям карнизов, собирался у краев домов, заполнял собой все неровности города и делал его похожим на себя — устремленным, покатым и звонким. Все стало бело-черным. Середина площади была перечеркнута трамвайными путями, пересадка между которыми была бессмысленна — ветка, идущая с севера на юг давно не работала. На площадь Первого апреля смотрело несколько полуслепых окон. На её середину вышел человек, мгновенно, одним росчерком, убедился, что все окна на месте и ни одна лампочка не перегорела и, считая шаги, пошел к противоположной стороне, делая вид, что задранный край его пальто к нему самому не имеет никакого отношения.

Свидетелем всего этого были только лампы, которые видны в квартирах с улицы. Они могут быстрым шепотом рассказать о половине того, как все выглядит внутри. Робкие, застенчивые, квадратные, бездушные, просто белые, синеватые, тёплые, желтые, моргающие или с ровным струящимся светом. Наблюдение за окнами с улицы — безнадежная и бессмысленная попытка прикоснуться к нужному и соединенному, к нужности кого-то кому-то хотя бы просто из общепринятого обязательства. Под этими лампами пьётся чай, окисляется и чернеет поделенное на троих яблоко, загораются чужим для себя оттенком исписанные листы бумаги, просыпаются и поднимаются в воздух строки из книг, успевшие забыть как выглядят внимательные глаза, подвисают островные и зеленые миры, на которых начинает идти дождь от тёплых комнатных лучей и которые схлопываются в мириады светящихся точек, когда кто-то щелкает по выключателю. Эти мерцающие точки потом скатываются по световым дорожкам уличных фонарей в окна, собираясь над домами в бесконечные нити объединяющего городского пространства. Если только шторы, ограничители домашнего смысла, границы, хранящие создаваемое внутри (хоть оно и не меняется от внешнего наблюдения), источники таинственности, не мешают им. Попытка придумывания, что происходит внутри — по обрывкам, вещам, которые лежат на шкафах, частях картин на стенах, обоях — почти всегда заканчивается неудачей. Иногда за стеклянными плоскостями можно увидеть живущего там человека. Это создает более полное впечатление о человеке, чем случайная и мимолетная встреча с ним в метро или на улице. Под комнатным светом человек более трепетный, открытый, естественный, незащищенный, более настоящий и живой — ощущается дыхание, направленность, присутствие смысла. Всё из-за лампы.

Человек, дойдя до противоположной стороны площади, открыл низкую полуподвальную дверь и позвал того, кому нужно синее ведерко с обычной водой, кто понимает только самые важные ему фразы и живет только в открытых дверях, образец ограниченности и уверенности. На скрип легкой и развалившейся двери город отозвался щелчком оконой рамы. В неусмиримом потоке вырывающегося лампового света, задыхающегося в студенистом морозном воздухе, появилась рука, обернутая полосатым шарфом, подхватила горсть снега, подкинула его вверх и звенящий смех понесся навстречу холодной и убивающей ночи. Потревоженные снежинки первую секунду беспорядочно носились в теплых отрывках комнатного пространства, но уже через несколько мгновений нашли в себе силы успокоиться, собраться в единый поток и отправиться далеко вниз, к самой земле, рассказывая по дороге всему свету о своем внезапном и коротком путешествии. Центр мира может быть где угодно, в этого мгновение он был именно тут. Окно захлопнулось обратно, создав маленький ураган, что сразу же отразилось на другом конце света, скинув пару пожелтевших листьев на тысячелетнюю брусчатку мостовой столицы Океании. Листья были молчаливы. Ведь им всё равно нечего было сказать — они не знали, что толкнуло их сброситься вниз с оглушающим шуршанием, но им казалось, что это их собственное решение.

Тот, кого звали не отозвался. Как и в последнии три года. Похоже это была последняя девятая жизнь.

Скандинавика

Столько сегодня приносящего, хоть и мимолётную, но радость, видела. Например то, как маленькая девочка лет пяти, умилялась золотистому ретриверу или как папа купил своему малышу шарик. Я радуюсь мелочам, и это помогает мне. Купила себе шарик в виде розового пегаса.

Пиши мне как ты. А я буду потом читать. Летели как-то тревожно. Гуляем, не можем найти магазин, чтобы купить шампунь. Хельсинки маленький. Прошли уже весь центр. Встречаются очень красивые люди. Рыжие или белые-белые. Везде велосипеды, просто прислоненные к стене. +2о, но холодный ветер. Завтра в час летим в Стокгольм.
В аэропорту Вантаа. Вылетаем через час. Купили футболки с муми-троллями. Счастливы. Пробуем яблочный сидр.

Мы уже в Стокгольме.  Встретили в Арланде, это аэропорт Стокгольма, русского парня. Он уже 2о лет живет в Швеции. Довез нас до центра, показал, где вокзал, с которого у нас в 11 вечера 25 августа автобус в Осло. Рассказал, что национальное блюдо — это тефтели со сладким брусничным соусом. Или соленая селедка с тоже сладкой подливой. Пробовать пока не решились. Очень часто встречаются русскоговорящие люди. Прошли старый город — королевский дворец и церковь Святой Гертруды Нивельской, покровительницы путешественников, это про нас. Это район Гамластан. На обратном пути зайдем может зайдем в Вазастан. Если читала Карлсона, то помнишь, что он живет там. Хочу купить новые кеды и повесить старые на старый фонарный столб. На моем рюкзаке уже пыль 9-ой страны. Весь маршрут у нас такой, если я не говорил уже: Helsinki — Stockholm (мы тут!) — Oslo — Bergen — Hirtshals — Fredrikshavn — Gothenburg — Stockholm — Helsinki. Метро вырублено в скале прям. И просто покрашено. Можно находить множество фигур на стенах, как с облаками почти, я думаю тебе бы понравилось. Надеюсь, что ты и Тофель в порядке. Скучаю по Москве и тебе.

Прожили сутки почти в Осло. Фьорды, северное море, проехали на экскурсионном автобусе и корабле. Очень много, кто говорит на русском — в магазинах, ресторанах и в отелях. Почти видели корабли викингов и старые соборы. Осло в начале века назывался Кристианией. Здесь тоже монархия — видели королевскую резиденцию. Жители верят в троллей. Они чем-то похожи на наших домовых. Если встретить тролля, то нельзя ему говорить своё имя и пожимать руку. А при свете солнца они превращаются в камень. Здесь нет евро, только кроны. Монеты смешные, с дыркой в центре, можно прямо веревочку протянуть. Интересная архитектура — в домах большие окна и высокие потолки. Много детей. Здесь уже норвежцы не так ярко выражены. Их сложно отделять от туристов. Живем в отеле, соседи — японцы, похоже. Такие смешные. Утром 27 августа едем на поезде в Берген. Это бывшая столица королевства. Не знаю, когда смогу отправить это сообщение тебе. Может уже из Бергена. Оттуда будет паром в Хиртхалс. Это уже королевство Дания.

Мы в Бергене. Поселились у Адельхайд. У нее трехэтажный дом 18оо года постройки. Рядом с морем. Она никогда не видела людей из России. Завтра утром уедет, попросила оставить ключ под ковриком перед дверью. Так интересно — чужие люди, а она так доверяет. Тут рядом набережная залива и старый город. Днем мы пешком забрались на одну из самых высоких точек города — гора 8оо метров над уровнем моря. 2 часа поднимались. Вниз поехали на подъемнике. Он стоил 4о крон. Тут все бегают. Все-все-все. Очень спортивные. Хотя всё-таки мы решили, что это потому, что им холодно. Попробовали грушевый и черничный сидр и местную рыбу — целых две тарелки. Очень понравилось. Долго искали перед этим обмен валюты, чуть не умерли с голоду.

Сейчас (28 августа, 2о:2о) плывем на корабле Fjord Line из Норвегии, Бергена в Данию, Хиртхалс. Это большое почти 1о этажное судно, мы живем на 8 этаже, в комнате 8147. Сильный ветер, солёный и встречный. На борту одни пожилые люди, гуляют по палубе, а иногда держатся за руки. Становится облачно. Белый корабль невероятно контрастирует с небом. Здесь с облаками нельзя играть в ассоциации — они не унарные и не дискретные. Просто слоями закрывают солнце. Зато можно бесконечно смотреть на морскую пену, которая сливается в итоге в океан одной маленькой волной. Русалка превратилась в морскую пену; искал, но не нашел её следов.

Читаем. Маня Брэдбери, я Малин Кивелю. Ты или никогда. Всё происходит в Хельсинки. 4 дня назад был там. И буду через 3 дня опять. В цветах — 24 апреля. Завтра с 26 апреля дальше. Неоправданное ощущение — я пишу сейчас, а дойдет до тебе потом, как-будто пишу бумажное письмо или с орбиты Марса. Сегодня почти повторился старый сон. Не помню сколько лет назад. Может 5. Или 6. Трудности перевода, бело-красный поезд, пути, разъезд, большое здание. Билеты на поезд от Хьоринга до Фредериксхавна нельзя купить кредитной картой, а крон датских у нас всё еще нет. Оказалось, что можно заплатить евро в продуктовом магазине и попросить сдачу в кронах. Купили кофе и поняли, что автомат по продаже билетов принимает только монеты. При попытке разменять всё в том же магазине деньги на монетки выяснилось, что билет можно купить прямо в продуктовом магазине.

Сижу на полу в автобусном терминале Гётеборга. Сегодня не успели в Стокгольм. Поедем на автобусе, всю ночь, до утра, до 6, рассвет на улице, снова, опять, у нас 36 выход, это по левую сторону длинного коридора. Поезд идет много быстрее, но стоит в три раа дороже. Мы никуда не торопимся. Сижу на полу, холодно, но только тут розетка, пишу тебе, тебе, хочу рассказать, чтобы тебе понравилось. Путаюсь, столько эмоций, города, моря, поезда, автобусы, автобусы и опять море, поезда, поезда, поезда, столько в моей жизни никогда не было. Часто думаю, понравилось бы тебе это, этот дом, эта улица, этот ветер, эти люди, их интонации, их улыбки, расстраиваюсь, что не могу отправить их тебе в бумажном и приятным на ощупь конверте. Завтра Стокгольм. Послезавтра Хельсинки. Пора на посадку, 36 выход. Два шага. В автобусе есть вода, розетка, wi-fi, он полупустой, поэтому можно разуться и положить ноги на соседнее кресло. Или свернуться. Или просто наблюдать за лицами пассажиров, освещенными планшетами и телефонами. Нет ничего лучше ощущать покачивание автобуса и не думать, что когда-то приедешь и придется выходить. Береги себя. Ты больше, чем тебе когда-либо казалось.

Вокруг спящее королевство. Снов за облаками.

Стокгольм. Опять. На улице Drottninggatan (улица Королевы) стоят столбики, в половину человеческого роста, на их вершине осталась вода от дождя. Смахивал рукой и наблюдал круги от капель в лужах. Улица длинная, она пересекается с Kungsgatan (улица Короля). Король с королевой всегда встречаются. Читал надписи на водосточных трубах, там много интересного, наклейки, объявления, реклама, слоганы и призывы к чему-то и к кому-то. Прошел пешком Вазастан и нашел улицу Фрейгатен. Привет, Малыш! Нашли фонтан, в который кто-то залил шампунь. И он превратился в большую пенную массу. Измазался пеной, примерил её на голову и устроил маленький снегопад. Купил в Стокмане новые ботинки, старые повесил на швартовы корабля в порту Хельсинки.

Et tous les bateaux portent ton drapeau.

— Сахарный рожок не обязателен.
— Сахарный рожок здесь ни при чем. А причем здесь сахарный рожок?
— Ну, так говорят: «Вот тебе сахарный рожок, чтобы было веселее. Он такой вкусный, правда через пять минут растает». Говори все что думаешь, а то, что не думаешь, можешь не говорить. Мне не нужно это.

Я открыл глаза и посмотрел на календарь. В Москве был уже понедельник, 8 часов утра, я сижу в офисе, из которого я ушел последним в пятницу и почти первым пришел в понедельник — за это время в офисе не произошло абсолютно ничего. В выходные Москва спала... Я понимал, что могу не дожить до вечера, потому что за последние 72 часа я успел поспать только 8 часов, из которых 12 часов был на работе и 6 часов в самолете, пролетев за это время 5000 км, в моем кармане не было ни денег, ни банковской карты и только бумажная столировая банкнота заставляла поверить в то, что все это мне не приснилось. Я сидел за своим ноутбуком и читал историю Города, которому восемь тысяч лет. И вот в этот самый момент я понял, что непредсказуемость — это не черта характера, непредсказуемость — это мера, с которой мы готовы к приключениям. Я пошел на agent.ru и аннулировал брони билетов до Калининграда, потому что они уже были совсем не нужны — внезапная поездка, как и ей полагается, уже случилась, причем так неожиданно, что я до сих пор не могу собрать её осколки внутри и вокруг себя... Мы смогли обмануть само время и само расстояния и прожить эти два выходных дня так, что пятница мне кажется такой далекой и почти ненастоящей, а загар на руках напоминает, что солнце было явно не московское.

Клэр: Добро пожаловать на ежегодную встречу тех, кто прибыл сюда, чтобы встретиться!.. Мы обязательно встретимся еще.

Я открываю глаза и смотрю на время — 8 часов вечера пятницы, мне некуда идти и некого позвать. В офисе нет никого, телефон молчит, не происходит ничего... Но перед тем, как начнутся запредельные и волшебные совпадения, стоит сказать, что ничего не происходит так просто. Сложилось очень много факторов — одни возникли утром пятницы, другие в сентябре 2011 года, еще один — 6 июня с приездом Rizka, и еще, я уверен, десяток других, о которых мы никогда и не узнаем. Нет ничего более многообещающего, чем звонок в пятницу вечером, это всегда чем-то заканчивается. Как и сейчас — позвонила Маша и предложила погулять. Сначала это была просто Тверская, потом Кузнецкий мост и Лубянка, Камергерский («Смотри, как красиво, это похоже на Камергерский, кстати, а где он?» — (смотря в Google Карты) «Это он и есть! Мы на нем.»), Чистые пруды. Рядом с прудом всегда найдется кто-нибудь безумный и не просто гуляющий. В большом городе одиночество шагает не меньшими шагами, чем чума в средние века. Так и наш краткий знакомый, Гриша, который прочитал нам свое ужасное стихотворение, по содержанию напоминавшее раннего Блока, рассказал, что может играть в шахматы вслепую, а еще о том, что хочет покончить жизнь самоубийством и непременно застрелиться, потому что высоты он боится. Он хотел просто поговорить, это, наверно, и есть начало одиночества, когда ты просто подходишь к незнакомым людям и просишь поговорить с тобой. И вот в этот самый момент что-то захватывающее повисло вокруг нас в воздухе, на темной улице Чистых прудов. И мы решили пойти гулять, всю ночь, до самого утра. (Я никогда не встречал рассвет на улицах Москвы). Хотели идти до самых Воробьевых гор. Потом решили покататься на А трамвае, но он долго не приходил. Если бы мы уехали домой, если бы пришел трамвай, если бы не встретили это безумного человека, то этой истории, наверно, не было бы. Пошли искать магазин с продуктами, дошли до самого Арбата и решили согреться в ирландском пабе, были там до самого закрытия бара, выпив там отличный Guinness и ирландский виски. Проговорив про детство, поиграв в блокнот (да, да, это можно называть и так, когда берешь и пишешь все, что есть вокруг и все, что нам сейчас надо для счастья) и просто посходив с ума. Из-за закрытого бара нам пришлось идти дальше. Надо было просто куда-то идти. Дальше, дальше, дальше. Потом горячий обжигающей кофе, обожженный язык, эйфория и рассвет.

Клэр: У тебя нет несчастливой одежды? Вот, например, это платье. Мне в нем ни разу в жизни не повезло, но сегодня я его увидела и сказала: «Дам тебе еще один шанс». И я не позволю, чтобы оно снова меня подвело.

Несчастливой одежды на нас не было. Не помню как мы оказались в Simple Pub, но вот именно там, потратив все оставшиеся у нас наличные, мы дошли до такого состояния, что решили ехать/лететь в Петербург. До Киевского вокзала было два шага, но ближайшие билеты были только на 12 часов дня. Так вот: 5 утра, в голове кавардак, настроение лучше некуда и неимоверная жажда приключений. И мы просто начинаем искать с телефона на aviasales ближайшие вылеты. Неважно куда, главное, чтобы полететь. Каким-то магическим образом именно тогда у нас были заграничные паспорта, а на карте 26 000, это вполне хватало, чтобы улететь в безвизовую страну или куда-то в Россию. Уже на утро я посмотрел историю поиска по билетам — Ленинград, Анталия, Калининград, Хургада (зачем?!, лететь 5 часов), Шарм-эль-Шейх (mein gott), Ярославль, Анкара, Нижний Новгород, Киев, Магнитогорск, Стамбул. Аккумулятор на телефоне 5%, 5 утра субботы, деньги на карте, которая не принимается для онлайн-платежей, я быстро перевожу на Visa, которая виртуальная и от нее есть только реквизиты, записанные в телефоне; забываю, а потом восстанавливаю пароль от agent.ru; стараюсь собраться и проверить номера паспортов и имена, проверяю даты. В 5:20 приходит подтверждение покупки билетов, на карте у меня осталось 2 000, депозитный счет онлайн-банк снимать отказывается, говоря о том, что это превышает мой дневной лимит по этой карте, а потом сообщает, что транзакция должна быть обработана вручную и плановое время 7 утра, когда мы уже должны быть в аэропорту. Выбора нет — билеты невозвратные, надо ехать в Шереметьево. При попытке купить билеты на Аэроэкспресс я понимаю, что потерял свою пластиковую карту, где все наши деньги, абсолютно все. На почти последние деньги Маши мы покупаем билеты на экспресс и ни о чем не думая отправляемся в аэропорт. У нас была карта Ситибанка, решили по прибытию в Стамбул (да, да, мы летим именно сюда) звонить кому-нибудь в Россию и просить перевести нам денег. На полпути в аэропорт у меня проходит транзакция по снятию депозита, теперь он на карте, которая потерялась (как у меня еще хватило сознания не снимать основной счет, а снять только маленький депозит, на котором была только одна последняя зарплата). Тут Маша вспоминает, что каким-то опять магическим и случайным способом у нее оказалась с собой сбербанковская карточка её подруги, на которую я могу перевести денег со своего счета. На уже почти умирающем телефоне с умирающей сотовой сети я перевожу часть на карту подруги, а остальное с карты перевожу на новый счет, а карту решаю не блокировать, потому что вспомнить в таком состоянии кодовое слово я бы не смог. Да и просто было не до звонков в банк и ожидания ответа глупого оператора. Все, что нам надо, у нас в итоге есть. Если не считать, что у Маши в сумке три тяжелые книги, а у меня зонтик — это бы нам там точно не пригодилось бы. Блистер обезбаливающего, шнурок iphone (никогда его не носил с собой, взял в пятницу с собой потому что... потому что наверное, решение, что поедем, принималось самой Вселенной...), паспорт, зонтик, два молескина, две ручки, две флешки и ipod — вот и весь мой багаж. Мы открываем блокнот и доигрываем в блокнот фразой — «Ой, мы в экспрессе на Стамбул»... <...провал>

Клэр: Отправляясь в дорогу, не срезай углы.

На стойке регистрации я понимаю, что обратные билеты я купил на ночь с субботы на воскресенье, опять перепутав даты и приняв 2 часа ночи 23 июня, как ночь с воскресенья на понедельник. На регистрации нам не нашлось два места рядом, а я очень, где-то в подсознании и сильно-сильно, переживал за Машу — это был её первый полет, первый международный рейс туда, где не понятно, что происходит. Может даже революция. И, конечно, добрый сотрудник Аэрофлота регистрирует нас и на обратный рейс, ничего у меня не спросив... У меня в руках boarding pass на рейс, дата которой нас не устраивает, мы хотим перенести дату. И не понятно, можно ли после регистрации отменить билет, к тому же купленный онлайн. Дальше все быстро: аптека за раствором для линз (как-то контейнер для линз у Маши тоже нашелся, Вселенная привет!), информационное окно Аэрофлота, касса Аэрофлота, просьба вернуться обратно в километровую очередь и отменить регистрацию самостоятельно на стойках check-in, а потом вернуться в кассу для переоформления билетов (тем временем полчаса до посадки), «Пожалуйста, сделайте что-нибудь для нас, у нас посадка через полчаса, а мы еще не прошли пограничный контроль!», звонок по телефону, ожидание решения нашей проблемы, «5 000 за переоформление», «Переоформляем? Да!», опять онлайн-банк, снимаем еще наличных, потому что оставшегося могло нам не хватить, я прохожу пограничный контроль, пограничник смотрит на Машу, потом на её чистый паспорт, и так три раза — напряженный момент..! «Мама, привет, я лечу в Стамбул!» — предупредили. Мы уже на посадке: «А в Стамбуле есть хоть море-то?», (человек из очереди): «Конечно! Там даже два — Мраморное и Черное». Doh... Просыпаюсь, уже в ясном сознании, смотрю в окно — Море. Второй раз я вижу просто море и первый раз южное. До этого было только Северное море в Гааге. Мы идем на посадку, касаемся земли, между сиденьями показывается рука Маши, которая касается моего плеча, и уже абсолютно трезвые и сознательные глаза Маши смотрят на меня и она спрашивает: «Вадя, как мы приняли решение лететь в Стамбул?». И тут мне первый раз стало страшно — потому что от Маши можно ожидать всего... Хорошо, что это был не вопрос — где мы? Мне не оставалось ответить ничего, кроме «У нас есть 36 часов, мы должны выжить». Только тут я осознал, что вся ответственность за происходящее на мне и мое сознание вспомнило, что в Стамбуле беспорядки, что я не видел никогда даже карты Стамбула, смутно представляю, насколько далеко аэропорт от города, какие соседние страны, etc.

Дрю: У тебя есть пять минут, чтобы вкусить сладости своего бедственного положения. Осознай его, насладись им, забудь о нем. И поезжай дальше.

А дальше началось сумасшествие — поиск моря, изучение карты транспорта. Как оказалось, на одной карте указаны все виды транспорта, а мы думали, что это только метро. И безуспешно пытались спросить у местных как пройти на пересадку. Никто не знал. Нам помогла добрая женщина. Она плохо говорила по английски и не понимала, что мы хотим. Эта добрейшая женщина позвонила своей свободно говорящей по английски дочери в Romania, мы рассказали ей, что мы хотим, потом дочь на турецком объяснила своей маме, куда нам показать дорогу. И мы поехали вместе по красной ветке метро в сторону Аксарая. На одной из остановок она начинает что-то говорить, мы подумали, что она приехала и выходит и стали прощаться и говорить спасибо. Но на середине высадки-посадки мы поняли, что это наша станция, кое-как выбрались на платформу, пересели на уже трамвай и поехали в Султанахмет. За окном нас радостно встречал самый настоящий азиатский город, со своим непередаваемым шармом и красотой.

Клэр: Есть музыка, которой нужен воздух. Опусти стекло.

Мы добрались до исторического центра, поселились в отеле, с террасой и видом на Голубую Мечеть. Нашли магазин, купили шампунь, который был всем — от, собственно, шампуня, до мыла, так же были просто необходимы зубные щетки и паста. И, самое главное, купальные шорты мне (у меня лет 15 не было шорт) и купальник Маше. Поспали два часа (чтобы переждать самое пекло) и отправились искать море. «Может мне помыть голову?» — «Зачем?! Мы же идем на море..!». Это мы потом узнали, что нет там пляжей. И никогда не было... И не будет... Только огромные валуны с пропастью воды сразу от берега, на котором сидят и живут люди, ловят рыбу и что-то готовят... Но дотронуться до моря все-таки получилось... А дальше все comme il faut — сладости, национальная еда в горшочке, который перед готовкой плотно упаковывается, а потом разбивается у тебя на глазах, мосты, Босфор, море, даже два моря, корабли, экскурсии, мечети, потерянность среди узких улочек, покупки всего и вся, когда нужны поторговаться с турком, поиски мороженого, дикая усталость и запредельное счастье. Зная один из тюркских языков, я даже встречал знакомые слова в турецком языке — числительные, значения названий. Немного, совсем чуток, но все же.

Девиз британской спецслужбы SAS звучит так: «Тот кто рискует — побеждает». Всего один росток виноградной лозы способен прорасти сквозь цемент.

Понедельник, Москва, 7 часов утра, нас не было два дня, но я чувствую эти два дня как почти целый месяц... Через час окажусь с привычной атмосфере и вернусь к работе. Это мне так думалось... Азия меня не отпускает. Пока я здесь занимаюсь малозаметными изменениями окружающей действительности, где то там далеко-далеко, стоит великий и красивейший Город, Византий, Константинополь, Новый Рим, которому лет больше, чем я могу представить, вокруг которого когда-то вращалась половина всего мира. Который очень крепко обхватывает тебя, когда ты вдруг так резко проваливаешься в него и уже никогда не даст забыть себя. Я голова в облаках, я не могу собраться и я никогда не был так счастлив. Случайные, незапланированные, сумасшедшие поездки — это, наверно, лучшее, что можно сделать за два дня. В следующий раз мы сделаем все так же. А это случай будет обязательно. Может я даже решусь когда-нибудь уехать с one way ticket.

Клэр: — Я ухожу... Да еще во вчерашней одежде...

26 Jan 2018: P.S. Со времен этой истории прошло 4,5 года. Тот паб на Арбате уже давно закрыт, и так сложилось, что, тот, с кем я была в Стамбуле, жив и, несомненно, счастлив, но в моей жизни его больше нет. Однако история жива. История, с которой похоже и начались все мои путешествия. И хотя бы за это ей и ему можно сказать спасибо.

Листок

Длинный, мокрый, трепещущий, живой, зеленый, дышащий стебель, идущий откуда из самого изнутри меня самого, вызывающий вздрагивание при прикосновении, жуткий и чуткий, как нерв.
И стойкое понимание того, что если его дернуть с силой, то вывернешься весь наизнанку, разворотишь все свое существо и от тебя останется только гора биологической материи, от которой не будет никакого толка.
Обостренный, незащищенный от окружающего всего, вся квинтэссенция, вся жизнь.

Агенда

Оставить этот мир в покое. Не забирать ничего, кроме впечатлений. Стать небом для любимой птицы. Иногда замечать очень обыденные вещи. Например, касание обувью пола. Случается, что все это простое складывается так, что становится необычным, мелко подробным и несущим что-то сверх неестественное.

Сон, про то, как кто-то умер

<Он, кто-то, не помню кто> умер. Лучше бы это был ты.
(сообщение во сне)
А потом снились огромные стаканчики мороженого.
Мне тебя обещали именно тогда.