изумруд.

мне снилось, что я люблю вас.
мы слишком быстро полетели в поезде метро на изумрудной ветке в три станции. вторая называлась чем-то про рождество. безумно белая и неимоверно высокая. с сильным ветром и звенящим воздухом. и самое красивое — это цвет этой ветки на общей схеме метро. яркий, как лимонное желе на снеге. 

умрите меня, громкие улицы; держите, меня ниспадающего.

после написания текста, я обхватываю написанные буквы через квадратные и пластиковые клавишы ноутбука. так же, как обнимаешь спящего человека через одеяло или ощупываешь через шарф свои легкие, источник полёта и внутренний кусочек неба.
вертишь, рассматриваешь, стараясь не уронить и не рассыпать. как хрустальную люстру с тысячью подвесок, которую сняли для чистки от пыли, месяцев, взглядов и слишком накопившегося в ней искусственного света, который уже начинает проступать капельками масляной и бледно зеленоватой горечи.

Закрытой страницей

Где-то там далеко, закрытой страницей, остался город, построенный по образу Ленинграда.
И все, что происходило на этих старых улицах, случалось, вероятно, по примеру всей его, Ленинграда, атмосферы, всей его души и всей его квинтэссенции. Случалось мягко, проникновенно и обволакивающе. На ничем не обоснованной солнечной улице, в проваливающейся сквозь зеленые кроны солнечной массы особого цвета, в запахах торжествующего лета, в повисших вопросах, ответы на которые были для кого-то очевидны, которые и подтвердились некоторое время спустя.
Старые улицы, навсегда изменившие linia жизни и несущие воспаление сознания на долгие месяцы вперед, вызывающие острую идиосинкразию, когда находишся в них, прямо там...

Нового

Что у меня нового?
На моей ветке станции объявляет теперь другой голос.
Все, собственно.

Unintended

Наверняка, читаешь.
Книги, слова, признания, улицы, свои-мои ладошки, хотя как мои, все же только свои, взгляды, небо, прошлое.
Прочитай и меня, моя неуверенность. Пожалуйста. И приходи. Выкинь все и приходи.

Слова

Небо в диком горячем цвету.
И светоманерный.