думал.

силовые — сливовые
инноватор — динозавр
винить акул — ваниль

свернуться в обморок
шершавые пломбы

каждый рождающийся человек получает сначала немного энергии. потому что чтобы получить своей из еды — нужно тоже энергии. что-то начальное. получается вся цепочка энергий протягивается до самого начала. от Большого взрыва.

самолет.

Яблоко подумало — сделать бы такое вещество, которое бы мгновенно из топлива синтезировало что-то не горящее. Знаешь, что падаешь, — взял и превратил топливо, например, в сахарную вату. Приземлились, поели такие и все живы.

Тошнота

Заканчивается и начинается снова.

В точности, как здесь:

Сто двадцать

Я думал, это ты меня так волнуешь.
А они говорят, что это синусная тахикардия.
А я все равно так продолжаю думать.

Нового

Что у меня нового?
На моей ветке станции объявляет теперь другой голос.
Все, собственно.

Давай

Давай вечером с тобой встретимся. Давай вчера навечно останемся тут навсегда. Давай вчетверо сложенным листом защищаться, как самым дорогим. Давай вчетвером, считая город и Луну, построим большую башню. Давай в черством куске искать что-то вдохновляющее. Давай просто быть. Давай. Давай. Да. А. Ах.

Варианты смерти. Лате

С размаху, сквозь плотные слои воздуха, которые сопротивляются, вернее больше делают вид, чтобы как-то компенсировать свою легкомысленность и для исключения податливости из своего списка грехов, так вот, сквозь плотные слои воздуха внимательный хрусталик быстро приближался к уровню земли. Внимательный хрусталик делает свое дело — он следит за окружающей мировой каруселью; руки застряли в карманах и не могут вырваться оттуда; ноги уже совсем не ноги и они как-то решили на сегодня сдаться первыми, перейдя под командование случая; а, собственно, никто и не мог бы как-то изменить начавшееся действие. Раз. Два. Три. И картинка медленно так детализируется с каждой миллисекундой. Лед, грязный лед, грязный лед с трещинками, вмороженный в него листок, желтый, кленовый листок. Стоп, а что в нем в середине февраля. Бам.

Мертвый остекленевший хрусталик смотрит на не менее мертвый листок, а осень, или весна, что там по календарю, намораживает на блестящую поверхность ледяной корочки тонкие, рубиновые слои густой и подтверждающей наличие души массы, которая уже не нужна в привычном ей месте и просто рвется куда-нибудь наружу — от душевной немоготы, от скуки, просто от привычки всегда двигаться, по инерции. Да и просто потому, что ей так хочется, наконец.

Метро

Между Крестьянской заставой и Римской только что родилась новая дружба — маленькая девочка держала такого же маленького мальчика за руку и громко-громко, сквозь грохот вагона, смеялась. Они только что познакомились.
В центре зала стояла старая как свет дружба — это встретились два дедушки, радовались друг другу. Один из них держал букетик цветов.
Под колоннами с вечными Ромулом и Ремом лежала верность. Кого-то ждала собака.
А на Курской стояла легкость — куда-то ехала большая охапка воздушных шаров.

Silentium

Голая, тихая, никого не трогающая тишина обволакивает медленно, но верно, проваливается в бездонную глубину глаз, мягко обнимает, ступает пушистыми лапками по всему телу, скользит по всем главным линиям, скатывается маленькой-маленькой, цепляющейся за все только, что можно, капелькой, смешно и аморфно изменяющей свою форму, но оставаясь верной своему почти никакому содержанию. А потом разбивается в самом низу, где-то, куда уже не доходит солнечный свет, на мириады лепестков, апельсиновые деревья, мандариновые запахи, терпкую пыль цитрусового масла, теплые и густые молочные шарики, холодные и острые пирамидки-льдинки, осенние, а может даже весенние, ручейки, толпы воздушных шариков, телефонные звонки, на звуки набираемого текста и на тысячи-тысячи бесполезных, не формализуемых ананкастных и апофеничных деталей и фраз, заметок на полях мягких карандашом, рассыпанных мыслей и обрывков сознания.
Полная тишина рождает такое непонятное, ужасно грустное наблюдение за самим собой самим собой. Из ничего получается нечто такое, которое потом с легкостью связывается со всем окружающим, прошлым окружением и будущим. А иногда и вообще ни на что не ложится, просто повисая в воздухе еще одним сгустком переживаний и мыслей, а потом медленно тает, как огромная глыба снега в тени большого здания, бывает, что даже до середины мая. И получается зыбкое равновесие цветущих яблонь и деревьев, теплого ветра перемен, раздирающего обоняния букета ароматов и запахов и холодного, неподвижного, быстро умирающего, почти всего черного, рыхлого и зыбкого остатка белой, королевски гордой и величественной зимы. Такое маленькой представительство в уже враждебном мире весны.

Письма

Столько пыли на книгах и мебели, консолях и подоконнике.
Можно писать письма, рисовать картины и просто забавляться.

Потерял, так потерял

Потерял, так потерял.
Не нужен, так не нужен.
Не интересно, так не интересно.


Очень опасны вовремя не разделенные понятия, которые априори не предполагают пересечения на плоскости, но которые все-таки сливаются в одно и по какому-то закону почему-то вытесняют друг друга.

Как и предполагалось, бутафорный и гофрированный, сделанный из ваты и облитый сахарным сиропом, маленький замок рухнул от того, что оказывался принадлежащим не к классу жилых помещений, а к маленькому сувениру, который можно поставить на полку и рассказывать потом про него внукам. Конечно, обвиняя архитектора в его крахе, а не того, кто его строил. Нет, архитектор конечно тоже строил. Руками. Но ведь он архитектор.

Who Will Take My Dreams Away

Дьявола в обыденном и простом его понимании не существует.

Есть только вторая часть той непреодолимой силы, которая несет в себе то темное и ужасающее, которое пугает людей. Только эта часть мирового разума отстаивает простейшие истины Вселенной такими методами и способами, которые кажутся человечеству жестокими и несущими только разрушение и крах. Темная сторона не церемонится с идеями гуманизма, прощения и счастья. Она просто ударяет без предупреждения, без прощения и насмерть, насмерть с провалом в небытие. Она не трогает тех, кто не заслужил её внимания. Она просто наказывает за все промахи. И для этого у нее есть свое оружие, которое идет вразрез с устоявшимся разумом обычного человека. Оно не несет зло, не съедает невиновных. Дьявол не цитадель зла, зло не его цель. Оно его оружие, которым оно управляется чрезвычайно ловко. А человек боится его, как ребенок боится наказания и считает злом все, что он не понимает и что может сделать ему больно. Абсолютно все во Вселенной подчинено единой цели и ничто не может существовать так, чтобы противостоять ей. Все, абсолютно все ведет к одному. Только разными путями, разными способами, разными образами, за которыми стоит все та же Вселенная. И если что-то безраздельно творит зло, то не значит, что оно, зло, - для него самоцель.

Только кто-то видит за Дьяволом предлог для бесчинства и прикрывается его именем для творения для своих целей темных дел, которые к самому Дьяволу никакого отношения не имеют.

И каждый получит и от светлого и от темного именно столько, сколько нужно. Ни одна слеза не проходит мимо внимания Вселенной и ни один темный помысел не проходит мимо Вселенной. Только занимаются этим два разных отдела небесной канцелярии.

Ни одно наказание не случается так просто, как и ни одна частица счастья не дарится на пустом месте. Все счета оплачиваются и закрываются.

Amora

Я люблю.
Люблю, когда скидаё. Когда волосы лезут в рот или когда они путаются. Когда скрещиваешь пальцы двух рук и указательный палец правой руки оказывается сверху. Люблю Париж, быть спокойным, люблю любить и дарить что-то, чтобы потом это что-то связывало через пространство и время. Люблю Набережную, старые кварталы и идти ночью по улице. Люблю чай с коньяком, клубничные леденцы и яблоки, вымазываться мороженым и есть обгорелые пирожки. Люблю, когда солнце светит в глаза, а в воздухе пыль, пух, солнечные полосы, радужные линии. Люблю запах сигарет, мандаринов, эйфории, травы, свежести, мороза, сарсапарели, и когда все это вместе. Люблю по утрам расчесывать лохматые волосы, пить первую чашку чая и окунаться в утренний город, получать бумажные письма, писать аккуратным почерком, быть смешным и заставлять кого-то улыбаться. Люблю думать, что я счастливый. Когда читают сказку, бумажные пакеты и плюшевых зверей. Люблю быть в тех местах, где случилось что-то приятное и такое милое — пока я там, то проживаю все еще раз, это как маленькая жизнь. Люблю называть себя романтиком, круасаны, французский грассирующий Р, говорить фразы на четырех языках и злить тех, кто меня не понимает. Люблю смеяться над собой. Люблю глаза неопределенного цвета вполне определенной Королевы, люблю ждать Королеву, думать про неё, писать ей сообщения и смотреть в одну точку, пока жду ответа и 22:22. Люблю à, w, i и 4u.

Королева

Королевы не плачут. Королевы не лгут. Королевы ждут своего Короля, который просто задерживается и опять в военном походе против самого себя — versus alter ego. Крестовый поход против своего alter ego — это так противоречиво и трюизматично. Портпледы уложены, закат заливает томным и густым светом твои плечи, твои руки не здесь, а сладкое пирожное (еще его зовут просто тортом) уже в который раз находит в сумке ложку и смеется до боли в скулах, судорожно, уничтожающе смеется, до того самого момента, когда пароксизмы спадут до своего минимума, пытаясь утонуть в своем экстремуме. Падают-падают-падают, а потом, со скоростью, присущей лишь экспоненте, проваливаются резко вниз до бесконечности. И чем ближе к заветной точке, тем все ниже и ниже. А после этой точки сразу сумасшедше вверх до ∞. Тут математики увидят лишь неустранимый разрыв второго рода, где по оси икс частота воспоминаний, а по оси игрек неустранимость ужаса - чем ниже, тем он тяжелее, а асимптота - это то, что в этом человеческом мире называется расстоянием, преодолев который мы из бесконечного ужаса попадем в бесконечное счастье. И тот ужас, который овевает героя, когда он думает о том как много придется потратить эфемерных красок для рисования и реставрации картин воспоминаний поверх пыльного холста обыденности, пахнущего нафталином, становится тем движущим аффектом, который уничтожит все в прах, низвергнет в подземелье и герой будет спокойно и сладко счастлив. И тут его начинает душить то самое расстояние, от которого он задыхается в пароксизмах острого недостатка такого родного и фатального присутствия Королевы. А потом он в который раз подписывает договор с самим с собой и скрепляет его откровениями с теми, кого он пытается считать близкими душами. А потом эти откровения жгут Короля, как вечерний закат. И Маленький Принц стоит рядом и ворошит свои пшеничные волосы. А потом герой, он же Король, вспоминает, что это он и есть и его уносит в бездну. А потом Doxylamine вступает в свои права, очерчивает своими крыльями границу сна Короля и сон приходит как великий спаситель, а при ежедневном утреннем воскрешении он хватается за то, что его спасает encore une fois, пока функция, о, как это ужасно, не приблизилась к своей асимптоте слишком близко, смертельно близко. И так будет 60*60*24*365 секунд. Пока король не улыбнется и не скажет, глядя в безумно не определенные глаза Королевы цвета лунного камня и нежности, "я тут навсегда". И то место, где это будет сказано, станет святым для их короткой жизни...

Просто кто-то нарисовал эту любовь, и если он не дорисует её до конца, то это будет масляной эпитафией на могиле Маленького Принца. Огромным, недорисованным некрологом, который станет его, того самого кого-то, крестом. Ведь ты меня слышишь, кто-то?

Почти Король, Маленький Принц с образом Королевы.

Все будет хорошо

Экзальтированные декорации к эфемерно-возвышающим чувствам.

http://www.artlebedev.ru/everything/illustrations/sonika/9802/

Рицка, привет!

Да-да, привет, я же знаю, что ты уже 15 раз читал этот блог...
Так что — пользуясь случаем — привет!