to whom it may concern.

продукты на премьеру. — приду

раньше бы я перекричал. — переписал

я пока этикетки отклею от бутылок.

а часы что говорят? — часы доедают электрические заряды

it’s not only me but there are some bunch of somehow fascinated things that are so unexpectedly combined in some big snowball.

две воды.

следов помады от тебя не дождёшься, так хоть так пока.

сказал, что ты нормальный!

чай имени тебя.

я думаю, что часто думаю про xxx.

немного недоумеваем почему так происходит.

как ты захватил.

это прямо уроки актерского мастерства. займите 3 мечта места и сохраняйте спокойствие.

ещё делаем кучу мелочей всесветно. — вместе

выходные — тебе.

умрите меня, громкие улицы; держите, меня ниспадающего.

после написания текста, я обхватываю написанные буквы через квадратные и пластиковые клавишы ноутбука. так же, как обнимаешь спящего человека через одеяло или ощупываешь через шарф свои легкие, источник полёта и внутренний кусочек неба.
вертишь, рассматриваешь, стараясь не уронить и не рассыпать. как хрустальную люстру с тысячью подвесок, которую сняли для чистки от пыли, месяцев, взглядов и слишком накопившегося в ней искусственного света, который уже начинает проступать капельками масляной и бледно зеленоватой горечи.

Вода

Так люблю холодную воду, до судорог и боли в горле, до самого позвоночника, до хрустального хруста в костях, до асфиксии, до потемнения в глазах. Пить.

А вот попробуйте еще сложить инструкцию от лекарства точно так же, как и было. Черта с два.

Счастливое

Счастливая весна 2005. Голубая вся такая.

Счастливая осень 2008. Желтые яблоки, солнце и Юность.

Счастливая зима 2010. Зеленые, окутанные облака промороженного табачного дыма.

Счастливое лето 2009. И только пешком, хоть на край света.

Хватит отдыхать, пора просыпаться ото сна. Надо копить. Воспоминания, красоту, искренность и глупости, прикосновения, откровенности и картины. Прозрачные, на которые дышишь — ааааааах, а они начинают таять и плывут так смешно, медленно превращаясь в параболоид.

6 500 километров под серебряным крылом

Москва, это Москва.
Ленинград — это первое и последнее первое впечатление.
А в Воронеже сгущенное молоко в полуторалитровых бутылках, маршрутное такси ходит по кольцу за 8 рублей. 8 рублей за 1 час. Где попал в него, там и оказался на улице. Два моста, половина города. Скрипачи на улицах, фонари, загорающиеся от звука шагов. Ростроповичи, Троепольский, Мандельштам. Дымно, жарко и старо-старо. Интересно так.

Лттл

Лето. Тленно. Латте. Латифундрия. Телефон. Летать. Леденец. Лоренцо Лотто. Трафальгар. Листок.
Лето — как старая желтая книга, с залитыми чаем коричневыми страницами, потрепанным переплетом и погрызенным срезом страниц. Ксилография! — каждое лето одно и тоже, скучное, приторное, навязчиво пахнущее букетами и пыльной пыльцой на пальцах. Творимое каждый год по вырезанной из дерева матрице, которую пора выкинуть за край Земли. В противоположность зима, как инкунабуле.
Ничего интересного, все привычно и отвратительно. Начинается и кончается одной фразой. Рисуется одной и той же гарнитурой, строгим итало-французским антиква, одним и тем же цветовым композиционным строем — от благоволяще-зеленого до изумрудного темно-зеленого, потом к кошенилевому красному через желейный и стеклянный оранжевый и к головоболящему голубому.
С утра сразу жарко, потом горизонт плывет жирной массой в масле с песочными отпечатками ступней и жизней, со склеенными волокнами локонов в причудливых узорах, огибает склоны гор, труб, трамваев, людей, голых плечей, влажных ладошек, белых подолов, пятен движений и улыбок. А дальше поток сгущается, затекает за воротники, манжеты, становится тягучим, ударяющим по мыслям и делающий их тяжелыми, как блестящие на солнце жуки-скарабеи, неповоротливыми, бессмысленными. Потом эти движения сознания случайно, от обжигающего потока ветра, переворачиваются и беспомощно размахивают в воздухе лапками и уже не могут претвориться во что-то жизненное, наполненное водой, подвижное и имеющее право на изменение своей ближайшей окрестности, не могут встать на свои лапки и пойти по своим делам. Что тут скажешь... Больше не думается...

Layers

Все творится на основе чего-то. Даже историю длиною в 8 месяцев можно собрать из 27 клочков каких-то глупостей и блестящих картинок. Никчемные журналы можно превратить в набор картинок, разделить на части — я, ты, мы. Собрать из ничего не значащих обрезков и клочков три листа, в которых каждая часть будет остро ударять по сознанию, откликаться в голове чередой теплых и близких ассоциаций, станет дорогим, где каждая картинка будет угадывать отрезок моей жизни. И сложить из разнородных, противоречивых образов краткий отпечаток меня самого, тебя саму и нас самих.

Все это становится нежным и родным. Символы и идеи правят миром. Любое в этом мире это не только то, что оно представляет собой визуально или вербально. А то, что оно значит, то, с чем связано и ассоциировано. Символы описывают события, характеры, людей. Знаки несут в себе смысл только тем, кто знаком с этими знаками. Семиотика, что тут скажешь.

А идеи безраздельно правят миром. Идеи бессмертны, идея сводят с ума и творят невозможное. Идеи — это страшно сильно и велико. Одержимого идеей движет какая-то сила, что-то неземное и неотступное.

Идеи — это симулякры. Они отражают то, чего нет в реальности. Меня нет в реальности. Есть только моя проекция на этот мир, мое тело и следы. Следы, которые я оставляю, существуя тут. Черную дыру обнаруживают только по ее воздействию на окружающее пространство. Так и человек — его оценивают по тому, как он изменил мир, пока был тут. Пока я не сплю — я здесь, я действую, я делаю. А когда засыпаю я уже в другом месте и меня нет для это мира, тут я ничего не меняю, ничего не создаю и ничего не разрушаю. А значит тут я пропадаю, тут про меня на мгновение забывают. Когда мечтаю, то я попадаю в еще один, свой маленький, мир — тут я уже меняю самого себя, творю внутри себя. Кормлю себя надеждами и грезами.

Нет ничего страшнее идеи, символа, которому следуешь, который прикладываешь на себя. Настоящая идея движет людьми. Войны, смерти, расправы и кое-что еще. Все плывет на идеях.

Ellu

В тот день над городом зависло мягкое, теплое, кремовое предчувствие безысходной фатальности. Еще никогда шумный город не ждал свершения того, что накатывалось уже много лет... Полосатый шарфик, короткая лента фильма, вечно, на короткий отрезок времени, сидящая впереди и смеющаяся кто-то, светлые локоны, около Океана в зеленом - все это тонуло в тумане памяти, навсегда поселялось в рукописях, оставалось легким следом на кончиках пальцев и становилось еле касающимся прошлым. Обсыпалось под ударом присутствия той самой, самой той, о которой только снилось когда-то. И вдруг все это резко всплывало, сжигало само себя и снисходило в самый низ, терялось в зеленой шумящей листве, бесконечно-лазурном небе Берлина, пробегало легкой походкой по Монмартру, обсыпалось звенящей звонкой черепицей под ногами, бегущими по крышам Марбурга. И вдруг все стало ясно. Как никогда - что все, что было до этого резко потеряло свой смысл. Как будто ладонь скользнула по запотевшему стеклу, как будто разжимаешь разжимаешь ладонь и роняешь хрусталь во сне, а наяву просто клочок воздуха отделяется и пропадает в бесконечном пространстве.

Смотришь на календарь, а там нет ни чисел, не названий месяцев. Вокруг ничего нет. Только ты один. И ты понимаешь, что вот сейчас, сейчас и никогда. Никому не нужное бумажное возможно, шелест шелка, с хрустом разрывающийся под падающим взглядом, белая луна в запахе облаков.

Все запахи мира смешиваются, звуки превращаются яркий поток, музыка накатывается волна за волной, ощущения сводят с ума. И ты можешь только представить себя, босиком, на зеленом покрывале, заволоченный какими-то ватными, обрывающимся большими обрывками воспоминаний.

И инстинктивно опускаешь голову, чтобы опять спрятать приступ. И тут ты все понимаешь. Понимаешь, как-будто ты сам все это написал когда-то. И осознаешь, что наступила весна.

И вот сейчас, ты как никогда проклинаешь свое одиночество. Когда плохо и что-то упорно душит - то остро осознаешь свое одиночество. А когда тонешь в счастье, то одиночество еще сильнее и жестоко. Своим счастьем хочется поделиться со всем миром, рассказать всем и каждому, влить в слова все свою нежность, прелесть, радость, готовность к самому безумному. 

Connect

Бумажные письма.
Пахнут бумагой, чернилами, типографской краской.
Приятно-пухлые на ощупь.

С ними столько проблем связано. Сначала не знаешь, что писать. Потом идешь в Роспечать и покупаешь конверт за 18 рублей. Еще обидно, когда два раза подряд на конверте одна и та же картинка — "С днем российской почты". Потом красиво складываешь листок бумаги из формата А4 в формат DL — тут надо ухитриться сложить лист ровно втрое. Потом в Word создаешь документ размером 110 × 220 мм и печатаешь на конверте адреса. Чтобы почтальон не мучался и не разбирал корявый почерк. И так страшно, когда принтер с хрустом съедает конверт, а вдруг что-то пойдет не так и надо будет идти за новым конвертом. Или конверт возьмется приемником принтера криво и тогда адрес не попадет в то место, где он должен быть.

Потом приходит в голову, что писать. Мелким почерком, синими чернилами пишешь-пишешь-пишешь. А потом в традициях французских писем, в конце ставишь дату, tout à vous и подпись. Иногда огорчаешься, что строчки получились кривые. А иногда случайно намочишь письмо и буквы расплываются. Чернила ведь... Или из-за огромной помарки переписываешь все заново. Так можно испортить кучу открыток... И нарвать много листов с одним и тем же текстом, если он получилось некрасивым.

Потом сто раз перечитываешь и теперь берешься за открытку. На открытке красивее писать черными чернилами. Или маркером. Потом открытку вкладываешь втрое сложенный лист с письмом, которое не несет никакой смысловой нагрузки, а просто прокладывает ниточку отсюда дотуда.

Потом все упаковываешь в конверт, да так, чтобы не помять. И заклеиваешь. Смотришь на него минутку... и на почту. Опускаешь в синий ящик и ждешь 6 дней, пока тебе не скажут — "Ура! Ура! Оно пришло!", и ты обрадуешься, что на этот раз Почта России сработала хорошо и не потеряла столь драгоценные клочки бумаги.

Такие вот действия. Не то что e-mail отправить — стандартный, обезличенный, простой до ужаса и нисколько не уникальный на вид. Но быстрее, проще и надежнее.

Но бумажные письма, как и книги, в отличии от электронных, все таки интереснее, трогательнее, вкуснее и красивее. И шуршат...

Life Support

Кофеин,снотворное,
анальгетики,
спазмолитики и
маленькая мечта, что все получится и все станет хорошо...
Это все, что поддерживает меня.

Нельзя-нельзя отпускать меня. Потому что я уйду и не вернусь.
Нельзя-нельзя привязываться ко мне. Потому что я привяжусь больше.
Нельзя-нельзя быть открытым для меня. Потому что я захочу больше.
Нельзя-нельзя влюбляться в меня. Потому что я или сам влюблюсь или жестоко отомщу.
Нельзя-нельзя ненавидеть меня. Потому что я вас буду любить.
Нельзя-нельзя верить мне. Потому что я говорю только часть правды. Остальное я или делаю или чаще хочу сделать.
Нельзя-нельзя лгать мне. Потому что все равно узнаю. И сделаю вам за это больно.
Нельзя-нельзя дарить мне надежду — или все, или ничего потому что.

IdeaMix

Облака ничего не боятся. Они не боятся упасть, потому что они невесомы.
В человеке важно лишь то, что она знает.
Чем меньше ты вопросов задаешь и чем больше смотришь по сторонам, тем больше ты узнаешь.
Есть только страх потери. Страх потери жизни, друзей, да чего угодно.
О том, что нужно делать, чтобы выжить, не написано ни в одной книге.
Любое твое знание проходит через фильтр интуиции.
Не забывай — весь мир, лишь чья-то фантазия.
Некоторых не привлекает победа. Некоторые с радостью примут поражение.
Часто человек сам провоцирует неблагоприятные для себя события. Так создается впечатление, что он сам управляет своей жизнью, сам решает, когда должно случится что-то ужасное. Плацебо.