это были бревна, связанные цепями. старые, иссиня-зеленые куски дерева, выглядящие как целые отрезки стволов. цепи связывали две полости. в одной была, например, она, наряду с остальными похороненными с этого двора, но каждый, конечно, в своем дереве. а во втором было пусто. вот и всё. трепет перед открытием, желание наконец вживую увидеть, конечно, уже неживую её. увидел, размотался на день и как будто стал свободен. наконец.
Показаны сообщения с ярлыком война. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком война. Показать все сообщения
22.10.2021
01.04.2012
09.01.2012
Привычка
Привыкаешь и не замечаешь как.
Ешь шоколадку — и половину оставляешь Ей.
Оставляешь открытой дверь и наполняешь водой синее ведерко.
Говоришь с привычным номером по телефону и думаешь, что нужно позвонить потом этому человеку, а ведь уже говоришь. Как и с сигаретами — куришь и думаешь, что надо покурить. Находишь потом около ноутбука выложенные по одной сигареты или находишь их в кармане рубашки — собрался пойти покурить, вытащил из пачки одну сигарету, положил рядом или в карман, отвлекся, потом опять собрался... И опять, опять...
Постоянно заряжаешь телефон, чтобы не пропустить сам не знаешь что.
В кино интуитивно тянешься взять за руку человека рядом или обнять.
Случайно приходишь в значимые для тебя места. Чтобы просто там отметиться и хотя бы на йоту прикоснуться к прошлому.
Зачем — не знаешь...
Ешь шоколадку — и половину оставляешь Ей.
Оставляешь открытой дверь и наполняешь водой синее ведерко.
Говоришь с привычным номером по телефону и думаешь, что нужно позвонить потом этому человеку, а ведь уже говоришь. Как и с сигаретами — куришь и думаешь, что надо покурить. Находишь потом около ноутбука выложенные по одной сигареты или находишь их в кармане рубашки — собрался пойти покурить, вытащил из пачки одну сигарету, положил рядом или в карман, отвлекся, потом опять собрался... И опять, опять...
Постоянно заряжаешь телефон, чтобы не пропустить сам не знаешь что.
В кино интуитивно тянешься взять за руку человека рядом или обнять.
Случайно приходишь в значимые для тебя места. Чтобы просто там отметиться и хотя бы на йоту прикоснуться к прошлому.
Зачем — не знаешь...
28.12.2011
11.06.2010
Нет заголовка
4 утра. Пустой трамвай, идущий раз в час, по Советской ровно до Радуги вкуса, а потом сюда. Или прогулка вечером от кладбища (там спокойно), через Гагарина, потом Суворова и сюда, с крупным накатыванием удивления при попадании в город, полный живых на вид, но мертвых в душе людей. Или путь от Труда, через Завенягина, по Суворова, мимо Консерватории и опять же сюда.
Сюда, это маленькая квартира, две комнаты, уменьшающиеся в геометрической прогрессии — зал, спальня, кухня и все остальное. Пристанище никому не нужных людей. Россыпи дешевого парфюма в коробочках с треугольным сечением, гель для волос (Твои челки просят геля, я умру на той недели), старые-старые кассеты, залежи библиотечной литературы (не менее 50 фолиантов, которые как-то не получалось сдать на абонемент), англо-русский словарь, который можно просто так читать, выискивая интересные слова, которые потом слагались в гимн жизни и любви через смерть и очищение (Читал я вчера словарь). Бывший когда-то цветным телевизор, который переключается исключительно пассатижами, а что-то членораздельное показывающий только через несколько десятков минут (Сейчас он нагреется и будет видно, а пока послушаем). Особо приятно было на нем смотреть «Папаши» или гонять дорогущий и лицензионный диск Negative, который стоил так же, как и когда-то сам телевизор (Love is the word. You gave it a name. Love is right now. So don’t close you heart. I’ve been waiting. All my life for this. Moment of our love with you...).
Дорисованные гелевой ручкой фотографии формата десять на пятнадцать с надписью, понятной только автору. Столик, служивший и барной стойкой, и подставкой для музыкальной шкатулки, который (столик) не было необходимости протирать, просто достаточно было перевернуть стекло, лежащее на нем, сдвинуть его к дивану, пододвинуть к столу разваливающееся кресло и — «Ваше здоровье! Алоха!». А потом, дойдя до кондиции, каждый погружался в свои мрачные мысли, слушая свой плеер, или просто грустно смотря перед собой в бокал, наполовину наполненным водой, который служил пепельницей, за отсутствием настоящей. А потом война с магнитолой, которая жевала кассеты и не хотела играть то, что находилось в свалке кассет, лежавших в обувной коробке. Радио спасало в такой ситуации.
Балкон, под которым до высоты третьего этажа тянется деревце рябины. Вечно (вернее месяца два, а потом ветром превращенный в тряпку) развивающийся флаг Российской Империи в окне напротив. Гитара, псевдоусилитель, медиаторы, самоучители, микрофоны, зеленый свитер, согревавший меня, когда все бросали меня уже в который раз, когда дешевые сигареты уже никак не помогали, а поллитровый стакан, из которого обычно распивался чай, уже вызывал тошноту и мысль о том, что в санузле не все так хорошо и нужно пользоваться ведерком для создания маленького подобия водяного урагана. Чай, кстати, за осознанным неимением заварочного чайника, готовился так — щепотка заварки и сразу кипяток — и ждешь... Брандахлыст. С флотилией чаинок, как заметил Набоков. Молоко тут в чай не добавляли. Молоко с удовольствием выпивалось и так. Вкусно...
Балкон, с которого не только курили, но и смотрели на ночное небо, говорили о любви, сидели на какой-то деревянной коробке, а под ногами вертелся котенок, который только несколько часов назад был бездомным, как и многие в некотором смысле, кто был в этой квартире. Для котенка были созданы почти все условия — его любили и для него же повесили плюшевого гнома, привязав его за люстру (гному потом зверским образом была оторвана одна рука, такой вот нрав оказался у котенка). Горы окурков внизу (чьих-то, не наших), а прямо перед тобой грозди рябины, который иногда хотелось сгрести в ладошку, положить все это в рот и щурясь от счастья съесть. Но рука так и не дотягивалась. А так хотелось.
Салатово-зеленые стены с простыми линейными узорами, выкрашенные еще в прошлом веке в свой такой знакомый цвет. Заманчивое пристанище одиноко во всех понятиях человека. Одно только там хоть как-то предвещало какую-то радость — свобода. И будущее!
На кухне все просто до умопомрачения. Интересно только то, что тут можно было делить ужин, сварганенный из 30 рублей на двух человек и который можно было дополнить только макаронами или макаронами. Однажды правда тут появилась бежевая коробка пряников, в которой было около 10 килограммов столь вкусных этих самых пряников, привезенных со склада через весь город. Простой подсчет показал, что если их есть по 4 штуки в день, то хватит ровно на месяц, до следующей заработной платы. А вместе с коробкой пряников появилось несколько килограммов крупы, два блока сигарет, майонез, кетчуп, тушенка и 5 килограммовый пакет корма для котенка. Такой ужин, приготовленный бесхитростно и на скорую руку был особо вкусен. А потом чай... Ах... В поллитровом бокале. По праздникам тут ели медовый торт, пельмени или пили дорогое пиво. Праздником считался день получения стипендии или заработной платы.
И все очень незначительно менялось день ото дня. Новые плакаты, от спортсменов до Panic at the disco, холодильник, от голода отправленный на металлолом вместе с пудовой гирей за то ли 50, то ли 100 рублей. Старые книги, которые отказались принять в букинистическом.
И никто ничего тут не запрещал, кроме того, что запрещали мы сами себе. Можно было прийти в 4 утра и лечь спать, можно было в известной эйфории крушить все на своем пути — от разбоя с лыжами на балконе, до поломанного стола, распевание песен Negative, HIM, 69 Eyes и прочего, прочего.
А особый шик всему этому придавало то, что ничего не могло омрачить беззаботность этого существования. Ни просроченные пятизначные счета за коммунальные услуги, ни отсутствие еды, ни мрачность такого существования тут, ни вечно текущий кран в ванне. В этих стенах обсуждалась смерть, любовь, литература и настоящая музыка. Все было настоящее. Ненастоящее быть не могло. Здесь было легко и свободно. Здесь было как в идеальном обществе. А главное сознание того, что это все непременно временно, что потом будет все намного лучше, что это просто становление, развитие через отрицание, юность и романтика. Иначе мы бы потеряли надежду.
Вы не представляете как это хорошо напиться вместе, а потом вылить все, что накопилось в душе, просто выложить как есть. Обсуждать, что лучше, филологический факультет или высшее милицейское образование и карьера следователя, что такое круг и как с этим связаны люди идущие за руки, решение как забрать посылку с автобуса, который придет через час, а денег на дорогу нет, выдумывать, как там в Финляндии живется и холодно ли там. Где взять такую шапку как у Вилли Вало, а так же аккорды для Still alive. А потом, посылка, принесенная пешком с вокзала под дождем, замершими руками распаковывать ее и глазеть, что там... Ох...
Можно было говорить все, что хочешь, потому что мировоззрения всех нас были почти одинаковы, можно было не бояться непонимания, холодности и всего, чего бояться остальные люди и потому замыкаются в себе. И ничего почти не огорчало. Почти. А то, что все-таки огорчало — казалось смертельно, убийственно, фатально и непоправимо. Но жив же до сих пор.
Здесь можно было появиться когда захочешь. Когда все забыли. Когда некуда пойти. Когда хотелось общения. Когда просто надо было пережить трудный день. Хоть когда. По-любому случаю. И ничего тут не огорчало. Все было естественным. Все радовало. И глаза закрывались на все мелочи. Все поглощала атмосфера добра, беззаботности, эйфории, атмосфера детей Солнца, дух love metal’а, солнечности, понимания. Здесь даже молчать было приятно.
Теперь уже ничего не страшно. Все закончилось. Мы поменялись. Год перерыва почему-то убил все это во мне, всю беззаботность, всю веру в то, что изменится когда-нибудь. Год изничтожил все стремления и стало не о чем говорить и нечем заниматься вместе. Год изменений в каждом из нас сделал нас чужими. Жалкие попытки восстановиться не дал ничего. Время и расстояние сделали свое дело. Одна память живет и подогревает саму себя идеей о том, что это было самое веселое время за последние десять лет.
Это было счастье. Если у кого-то получилось, может получится и у тебя. Живем!
Сюда, это маленькая квартира, две комнаты, уменьшающиеся в геометрической прогрессии — зал, спальня, кухня и все остальное. Пристанище никому не нужных людей. Россыпи дешевого парфюма в коробочках с треугольным сечением, гель для волос (Твои челки просят геля, я умру на той недели), старые-старые кассеты, залежи библиотечной литературы (не менее 50 фолиантов, которые как-то не получалось сдать на абонемент), англо-русский словарь, который можно просто так читать, выискивая интересные слова, которые потом слагались в гимн жизни и любви через смерть и очищение (Читал я вчера словарь). Бывший когда-то цветным телевизор, который переключается исключительно пассатижами, а что-то членораздельное показывающий только через несколько десятков минут (Сейчас он нагреется и будет видно, а пока послушаем). Особо приятно было на нем смотреть «Папаши» или гонять дорогущий и лицензионный диск Negative, который стоил так же, как и когда-то сам телевизор (Love is the word. You gave it a name. Love is right now. So don’t close you heart. I’ve been waiting. All my life for this. Moment of our love with you...).
Дорисованные гелевой ручкой фотографии формата десять на пятнадцать с надписью, понятной только автору. Столик, служивший и барной стойкой, и подставкой для музыкальной шкатулки, который (столик) не было необходимости протирать, просто достаточно было перевернуть стекло, лежащее на нем, сдвинуть его к дивану, пододвинуть к столу разваливающееся кресло и — «Ваше здоровье! Алоха!». А потом, дойдя до кондиции, каждый погружался в свои мрачные мысли, слушая свой плеер, или просто грустно смотря перед собой в бокал, наполовину наполненным водой, который служил пепельницей, за отсутствием настоящей. А потом война с магнитолой, которая жевала кассеты и не хотела играть то, что находилось в свалке кассет, лежавших в обувной коробке. Радио спасало в такой ситуации.
Балкон, под которым до высоты третьего этажа тянется деревце рябины. Вечно (вернее месяца два, а потом ветром превращенный в тряпку) развивающийся флаг Российской Империи в окне напротив. Гитара, псевдоусилитель, медиаторы, самоучители, микрофоны, зеленый свитер, согревавший меня, когда все бросали меня уже в который раз, когда дешевые сигареты уже никак не помогали, а поллитровый стакан, из которого обычно распивался чай, уже вызывал тошноту и мысль о том, что в санузле не все так хорошо и нужно пользоваться ведерком для создания маленького подобия водяного урагана. Чай, кстати, за осознанным неимением заварочного чайника, готовился так — щепотка заварки и сразу кипяток — и ждешь... Брандахлыст. С флотилией чаинок, как заметил Набоков. Молоко тут в чай не добавляли. Молоко с удовольствием выпивалось и так. Вкусно...
Балкон, с которого не только курили, но и смотрели на ночное небо, говорили о любви, сидели на какой-то деревянной коробке, а под ногами вертелся котенок, который только несколько часов назад был бездомным, как и многие в некотором смысле, кто был в этой квартире. Для котенка были созданы почти все условия — его любили и для него же повесили плюшевого гнома, привязав его за люстру (гному потом зверским образом была оторвана одна рука, такой вот нрав оказался у котенка). Горы окурков внизу (чьих-то, не наших), а прямо перед тобой грозди рябины, который иногда хотелось сгрести в ладошку, положить все это в рот и щурясь от счастья съесть. Но рука так и не дотягивалась. А так хотелось.
Салатово-зеленые стены с простыми линейными узорами, выкрашенные еще в прошлом веке в свой такой знакомый цвет. Заманчивое пристанище одиноко во всех понятиях человека. Одно только там хоть как-то предвещало какую-то радость — свобода. И будущее!
На кухне все просто до умопомрачения. Интересно только то, что тут можно было делить ужин, сварганенный из 30 рублей на двух человек и который можно было дополнить только макаронами или макаронами. Однажды правда тут появилась бежевая коробка пряников, в которой было около 10 килограммов столь вкусных этих самых пряников, привезенных со склада через весь город. Простой подсчет показал, что если их есть по 4 штуки в день, то хватит ровно на месяц, до следующей заработной платы. А вместе с коробкой пряников появилось несколько килограммов крупы, два блока сигарет, майонез, кетчуп, тушенка и 5 килограммовый пакет корма для котенка. Такой ужин, приготовленный бесхитростно и на скорую руку был особо вкусен. А потом чай... Ах... В поллитровом бокале. По праздникам тут ели медовый торт, пельмени или пили дорогое пиво. Праздником считался день получения стипендии или заработной платы.
И все очень незначительно менялось день ото дня. Новые плакаты, от спортсменов до Panic at the disco, холодильник, от голода отправленный на металлолом вместе с пудовой гирей за то ли 50, то ли 100 рублей. Старые книги, которые отказались принять в букинистическом.
И никто ничего тут не запрещал, кроме того, что запрещали мы сами себе. Можно было прийти в 4 утра и лечь спать, можно было в известной эйфории крушить все на своем пути — от разбоя с лыжами на балконе, до поломанного стола, распевание песен Negative, HIM, 69 Eyes и прочего, прочего.
А особый шик всему этому придавало то, что ничего не могло омрачить беззаботность этого существования. Ни просроченные пятизначные счета за коммунальные услуги, ни отсутствие еды, ни мрачность такого существования тут, ни вечно текущий кран в ванне. В этих стенах обсуждалась смерть, любовь, литература и настоящая музыка. Все было настоящее. Ненастоящее быть не могло. Здесь было легко и свободно. Здесь было как в идеальном обществе. А главное сознание того, что это все непременно временно, что потом будет все намного лучше, что это просто становление, развитие через отрицание, юность и романтика. Иначе мы бы потеряли надежду.
Вы не представляете как это хорошо напиться вместе, а потом вылить все, что накопилось в душе, просто выложить как есть. Обсуждать, что лучше, филологический факультет или высшее милицейское образование и карьера следователя, что такое круг и как с этим связаны люди идущие за руки, решение как забрать посылку с автобуса, который придет через час, а денег на дорогу нет, выдумывать, как там в Финляндии живется и холодно ли там. Где взять такую шапку как у Вилли Вало, а так же аккорды для Still alive. А потом, посылка, принесенная пешком с вокзала под дождем, замершими руками распаковывать ее и глазеть, что там... Ох...
Можно было говорить все, что хочешь, потому что мировоззрения всех нас были почти одинаковы, можно было не бояться непонимания, холодности и всего, чего бояться остальные люди и потому замыкаются в себе. И ничего почти не огорчало. Почти. А то, что все-таки огорчало — казалось смертельно, убийственно, фатально и непоправимо. Но жив же до сих пор.
Здесь можно было появиться когда захочешь. Когда все забыли. Когда некуда пойти. Когда хотелось общения. Когда просто надо было пережить трудный день. Хоть когда. По-любому случаю. И ничего тут не огорчало. Все было естественным. Все радовало. И глаза закрывались на все мелочи. Все поглощала атмосфера добра, беззаботности, эйфории, атмосфера детей Солнца, дух love metal’а, солнечности, понимания. Здесь даже молчать было приятно.
Теперь уже ничего не страшно. Все закончилось. Мы поменялись. Год перерыва почему-то убил все это во мне, всю беззаботность, всю веру в то, что изменится когда-нибудь. Год изничтожил все стремления и стало не о чем говорить и нечем заниматься вместе. Год изменений в каждом из нас сделал нас чужими. Жалкие попытки восстановиться не дал ничего. Время и расстояние сделали свое дело. Одна память живет и подогревает саму себя идеей о том, что это было самое веселое время за последние десять лет.
Это было счастье. Если у кого-то получилось, может получится и у тебя. Живем!
08.04.2010
Квиетизм
Мистически-созерцательное отношение к жизни. Полное отсутствие аффектов, пассивное, меланхоличное отношение к жизни, покорность всему происходящему, принятие всего как оно есть, без бесполезного поиска целей и причин, разглядывание самого себя и всего окружающего как картинки в альбоме или просто как ленту событий, которые не имеют к тебе никакого отношения. Поклонение "духу отрицания и гибельной пустоты", преклонение перед обветшалыми традициями и обычаями, подчинение всему вокруг случающемуся, каждой маленькой детали и маленькому изменению равновесия. Триумф меланхолии, безволия, отсутствие желания идти против ветра. Declivitas ventis et pluviis exposita. Arte et humanitate, labore et scientia, per aspera ad astra. Sed semel insanivimus omnes. Suum cuique. Как же... Каждому не только просто своё. Каждому еще и свое представление, свое действие, своя корона и своя мантия на плечах. Своя Голгофа, свой Мефистофель, свой день, свои стихи и тексты, свои круги, теории и идеи. Своя белая развевающаяся фигура на виселице на ветру, свой один башмачок на груди, склеп Монфокона и свое маленькое кладбище. Конечно, легче всего просто наблюдать за всем вокруг, отказываться даже от идеи все поменять и строить свои мягкие воздушные замки.
Как же... Нет ничего тут уникально-идеального. Все есть где-то и когда-то. В passé composé.
Как же... Нет ничего тут уникально-идеального. Все есть где-то и когда-то. В passé composé.
01.03.2010
Март
Великий Март.
Амбивалентный месяц. Греющий днем и убивающий насквозь продувающим ветром ночью. Рождающий капельку воды на скате крыши, ведущий ее, сияющую в солнце, вниз-вниз, а потом резко и безжалостно кидающий ее вниз, сковывающий ее, летящую, холодным ветром. А потом с улыбкой наблюдающий, как замерзший кусочек воды, который уже не похож на капельку, разбивается об асфальт с хрустальным звоном. Смотрит на эту нелепую смерть, улыбается, а потом хватает в руки ворох снега и устраивает траурный, белый карнавал, заметая все пределы и все концы. А потом соблазняет еще и еще одну каплю... И всех безжалостно убивает. И лишь потому прощают Март, что он в силах все это воскресить. В силах найти тепло для льда. Лоляьда.
Амбивалентный месяц. Греющий днем и убивающий насквозь продувающим ветром ночью. Рождающий капельку воды на скате крыши, ведущий ее, сияющую в солнце, вниз-вниз, а потом резко и безжалостно кидающий ее вниз, сковывающий ее, летящую, холодным ветром. А потом с улыбкой наблюдающий, как замерзший кусочек воды, который уже не похож на капельку, разбивается об асфальт с хрустальным звоном. Смотрит на эту нелепую смерть, улыбается, а потом хватает в руки ворох снега и устраивает траурный, белый карнавал, заметая все пределы и все концы. А потом соблазняет еще и еще одну каплю... И всех безжалостно убивает. И лишь потому прощают Март, что он в силах все это воскресить. В силах найти тепло для льда. Лоляьда.
28.06.2009
Ultima Thule и Male Aria
Есть люди, которые сами провоцируют свое поражение.
Есть люди, которые сами организуют негативные события против самих себя, мотивируя это тем, что так могут контролировать свою жизнь и делать себе плохо тогда, когда захотят, а не тогда, когда за них это сделает fatum.
Есть люди, которые думают, что все, что они получат тут, тут и останется навсегда.
Есть люди, которые планируют свою жизнь не много лет вперед, хотя даже не уверены, что будет завтра.
Есть люди, боятся смерти и бояться быть смешными, но не боятся быть глупыми и жадными.
Есть люди, которые не умеют расставаться и отталкивают от себя других, пока еще не поздно.
Есть люди, которые еще думают, что управляют своими жизнями.
Есть люди, которые говорят, говорят, говорят... пока наконец не найдут что сказать.
Есть люди, которые проходя по жизни, оставляют за собой целую эпоху.
Есть люди, которые хотят поделиться своей радостью с окружающими.
Есть люди, которые по нелепости своей пытаются представить себе бесконечность и не понимают, почему 5/0=∞.
Есть люди, которые не понимают, что nothing impossible.
Есть люди, которые делают, а есть которые просто наблюдают.
Есть люди которые, которые узнают все больше и больше о все меньшем и меньшем. Пока не станут знать все ни о чем.
А есть которые, узнают все больше и больше о все большем и большем. Пока не станет так, что они ничего не будут знать обо всем.
Есть люди, которые просто рисуют пальцем на запотевшем стекле и смеются, когда снежинка падает на ресницы.
Есть люди, которые еще даже умеют плакать.
Есть люди, которые «для кого-то» и которые «так просто».
Есть люди, которые молчат. Они странны. Если человек молчит, то непонятно почему — от великого ума или от великой глупости.
Есть люди, которые не смотрят в глаза, считая это серьезной ошибкой в собственной стратегии. Потому что посмотрев в глаза, можешь промахнуться, сказать то, что хотел сказать, а не то, что чувствовал, и проиграть войну.
Есть люди, которые знают зачем они тут. Так вот — они не люди.
Есть люди, которые просто люди. Так вот, они тоже не люди.
А знаете, кто люди? Я нет.
Есть люди, которые сами организуют негативные события против самих себя, мотивируя это тем, что так могут контролировать свою жизнь и делать себе плохо тогда, когда захотят, а не тогда, когда за них это сделает fatum.
Есть люди, которые думают, что все, что они получат тут, тут и останется навсегда.
Есть люди, которые планируют свою жизнь не много лет вперед, хотя даже не уверены, что будет завтра.
Есть люди, боятся смерти и бояться быть смешными, но не боятся быть глупыми и жадными.
Есть люди, которые не умеют расставаться и отталкивают от себя других, пока еще не поздно.
Есть люди, которые еще думают, что управляют своими жизнями.
Есть люди, которые говорят, говорят, говорят... пока наконец не найдут что сказать.
Есть люди, которые проходя по жизни, оставляют за собой целую эпоху.
Есть люди, которые хотят поделиться своей радостью с окружающими.
Есть люди, которые по нелепости своей пытаются представить себе бесконечность и не понимают, почему 5/0=∞.
Есть люди, которые не понимают, что nothing impossible.
Есть люди, которые делают, а есть которые просто наблюдают.
Есть люди которые, которые узнают все больше и больше о все меньшем и меньшем. Пока не станут знать все ни о чем.
А есть которые, узнают все больше и больше о все большем и большем. Пока не станет так, что они ничего не будут знать обо всем.
Есть люди, которые просто рисуют пальцем на запотевшем стекле и смеются, когда снежинка падает на ресницы.
Есть люди, которые еще даже умеют плакать.
Есть люди, которые «для кого-то» и которые «так просто».
Есть люди, которые молчат. Они странны. Если человек молчит, то непонятно почему — от великого ума или от великой глупости.
Есть люди, которые не смотрят в глаза, считая это серьезной ошибкой в собственной стратегии. Потому что посмотрев в глаза, можешь промахнуться, сказать то, что хотел сказать, а не то, что чувствовал, и проиграть войну.
Есть люди, которые знают зачем они тут. Так вот — они не люди.
Есть люди, которые просто люди. Так вот, они тоже не люди.
А знаете, кто люди? Я нет.
11.06.2009
Тризматичный казус белли
Поводом к войне может быть или бесконечная ненависть или просто бесконечная симпатия. Так что к агрессору надо относиться со снисхождением. Смешно ненавидеть того, кто ненавидит тебя только за факт ненависти. И глупо того, кто любит тебя и все же воюет против тебя. Трюизм. Casus belli.
Подписаться на:
Сообщения
(
Atom
)
