Кино

Состояние глубокого невмешательства. Когда даже брызги горячего потока в ванне вызывают переворот внутри и какой-то страх. Почти как страх обычного холода. От них передергивает все внутри и становится неуютно.

Это кино. Это нормально. Как-то решали же этот вопрос последние сто лет.

Тягучий мед

Болят глаза. Болят кончики пальцев.
Хочется раствориться в просторах простуженных пространств. Простыть эрлгреем и зимой. В тягучем меде. Я опять мерзну.

Самое эмоциональное — это представлять, что кто-то в эту самую минуту помогает кому-то.
Например, едущая к кому-то карета скорой помощи.

Закрытой страницей

Где-то там далеко, закрытой страницей, остался город, построенный по образу Ленинграда.
И все, что происходило на этих старых улицах, случалось, вероятно, по примеру всей его, Ленинграда, атмосферы, всей его души и всей его квинтэссенции. Случалось мягко, проникновенно и обволакивающе. На ничем не обоснованной солнечной улице, в проваливающейся сквозь зеленые кроны солнечной массы особого цвета, в запахах торжествующего лета, в повисших вопросах, ответы на которые были для кого-то очевидны, которые и подтвердились некоторое время спустя.
Старые улицы, навсегда изменившие linia жизни и несущие воспаление сознания на долгие месяцы вперед, вызывающие острую идиосинкразию, когда находишся в них, прямо там...

Нового

Что у меня нового?
На моей ветке станции объявляет теперь другой голос.
Все, собственно.

Круг

Между первой и последней записью — целый год. И все на одной странице.

Как так

Холодно. Ночью всегда так холодно. Идем не знаем куда. А рядом река, холодная и стальная. Особенная атмосфера, мягкий воздух. Все тот же подъезд. Все тоже розовое. Где я стою, тебя там нет. Конечно, легче сделать вид и сказать, что вскрыть вены — самое подходящее в этот момент. На белом телефоне оставалась только невидимые отпечатки пальцев, легкие и невесомые капельки от влажного дыхания, постоянный сигнал разряжающейся батареи. Мну. Мну. Мну. Там отклеились обои. Тут ничего не видно. Может потише музыку. Когда? Ну и ладно. Доставка работает? До 10? Хорошо, спасибо. Зайду? Все, жди. Да конечно все уже без разницы. Просто было как-то близко, так близко что обжигало самые кончики ресниц. Самые кончики пальцев касались густой, обволакивающей, частой, мелко и подробно структурированной массы. Руки устали. Я уснул? Сколько я спал, пора бежать в перекресток, в кольцевое движение, в железный шум, в праздник сознания. Не вернусь я больше. Смешно конечно. Кто бы сомневался. Не говорите некоторые вещи вслух. Не говорите. Не опошляйте их, облекаю в глупую и грязную мантию «вслух сказанного». Промолчите. Зачем все так усложнять. Все получится. Но не в этой главе. Давайте попросим того, кто все это читает выкинуть эту жалкую книжку, а вместо взять чистый лист и быстро, а местами размеренно и часто-часто написать нечто новое. Ведь получилось, скажет он позже. Да-да-да, вы не поверите, он так и сказал. Вот сам слышал.

Нет заголовка

4 утра. Пустой трамвай, идущий раз в час, по Советской ровно до Радуги вкуса, а потом сюда. Или прогулка вечером от кладбища (там спокойно), через Гагарина, потом Суворова и сюда, с крупным накатыванием удивления при попадании в город, полный живых на вид, но мертвых в душе людей. Или путь от Труда, через Завенягина, по Суворова, мимо Консерватории и опять же сюда.

Сюда, это маленькая квартира, две комнаты, уменьшающиеся в геометрической прогрессии — зал, спальня, кухня и все остальное. Пристанище никому не нужных людей. Россыпи дешевого парфюма в коробочках с треугольным сечением, гель для волос (Твои челки просят геля, я умру на той недели), старые-старые кассеты, залежи библиотечной литературы (не менее 50 фолиантов, которые как-то не получалось сдать на абонемент), англо-русский словарь, который можно просто так читать, выискивая интересные слова, которые потом слагались в гимн жизни и любви через смерть и очищение (Читал я вчера словарь). Бывший когда-то цветным телевизор, который переключается исключительно пассатижами, а что-то членораздельное показывающий только через несколько десятков минут (Сейчас он нагреется и будет видно, а пока послушаем). Особо приятно было на нем смотреть «Папаши» или гонять дорогущий и лицензионный диск Negative, который стоил так же, как и когда-то сам телевизор (Love is the word. You gave it a name. Love is right now. So don’t close you heart. I’ve been waiting. All my life for this. Moment of our love with you...).

Дорисованные гелевой ручкой фотографии формата десять на пятнадцать с надписью, понятной только автору. Столик, служивший и барной стойкой, и подставкой для музыкальной шкатулки, который (столик) не было необходимости протирать, просто достаточно было перевернуть стекло, лежащее на нем, сдвинуть его к дивану, пододвинуть к столу разваливающееся кресло и — «Ваше здоровье! Алоха!». А потом, дойдя до кондиции, каждый погружался в свои мрачные мысли, слушая свой плеер, или просто грустно смотря перед собой в бокал, наполовину наполненным водой, который служил пепельницей, за отсутствием настоящей. А потом война с магнитолой, которая жевала кассеты и не хотела играть то, что находилось в свалке кассет, лежавших в обувной коробке. Радио спасало в такой ситуации.

Балкон, под которым до высоты третьего этажа тянется деревце рябины. Вечно (вернее месяца два, а потом ветром превращенный в тряпку) развивающийся флаг Российской Империи в окне напротив. Гитара, псевдоусилитель, медиаторы, самоучители, микрофоны, зеленый свитер, согревавший меня, когда все бросали меня уже в который раз, когда дешевые сигареты уже никак не помогали, а поллитровый стакан, из которого обычно распивался чай, уже вызывал тошноту и мысль о том, что в санузле не все так хорошо и нужно пользоваться ведерком для создания маленького подобия водяного урагана. Чай, кстати, за осознанным неимением заварочного чайника, готовился так — щепотка заварки и сразу кипяток — и ждешь... Брандахлыст. С флотилией чаинок, как заметил Набоков. Молоко тут в чай не добавляли. Молоко с удовольствием выпивалось и так. Вкусно...

Балкон, с которого не только курили, но и смотрели на ночное небо, говорили о любви, сидели на какой-то деревянной коробке, а под ногами вертелся котенок, который только несколько часов назад был бездомным, как и многие в некотором смысле, кто был в этой квартире. Для котенка были созданы почти все условия — его любили и для него же повесили плюшевого гнома, привязав его за люстру (гному потом зверским образом была оторвана одна рука, такой вот нрав оказался у котенка). Горы окурков внизу (чьих-то, не наших), а прямо перед тобой грозди рябины, который иногда хотелось сгрести в ладошку, положить все это в рот и щурясь от счастья съесть. Но рука так и не дотягивалась. А так хотелось.

Салатово-зеленые стены с простыми линейными узорами, выкрашенные еще в прошлом веке в свой такой знакомый цвет. Заманчивое пристанище одиноко во всех понятиях человека. Одно только там хоть как-то предвещало какую-то радость — свобода. И будущее!

На кухне все просто до умопомрачения. Интересно только то, что тут можно было делить ужин, сварганенный из 30 рублей на двух человек и который можно было дополнить только макаронами или макаронами. Однажды правда тут появилась бежевая коробка пряников, в которой было около 10 килограммов столь вкусных этих самых пряников, привезенных со склада через весь город. Простой подсчет показал, что если их есть по 4 штуки в день, то хватит ровно на месяц, до следующей заработной платы. А вместе с коробкой пряников появилось несколько килограммов крупы, два блока сигарет, майонез, кетчуп, тушенка и 5 килограммовый пакет корма для котенка. Такой ужин, приготовленный бесхитростно и на скорую руку был особо вкусен. А потом чай... Ах... В поллитровом бокале. По праздникам тут ели медовый торт, пельмени или пили дорогое пиво. Праздником считался день получения стипендии или заработной платы.

И все очень незначительно менялось день ото дня. Новые плакаты, от спортсменов до Panic at the disco, холодильник, от голода отправленный на металлолом вместе с пудовой гирей за то ли 50, то ли 100 рублей. Старые книги, которые отказались принять в букинистическом.
И никто ничего тут не запрещал, кроме того, что запрещали мы сами себе. Можно было прийти в 4 утра и лечь спать, можно было в известной эйфории крушить все на своем пути — от разбоя с лыжами на балконе, до поломанного стола, распевание песен Negative, HIM, 69 Eyes и прочего, прочего.

А особый шик всему этому придавало то, что ничего не могло омрачить беззаботность этого существования. Ни просроченные пятизначные счета за коммунальные услуги, ни отсутствие еды, ни мрачность такого существования тут, ни вечно текущий кран в ванне. В этих стенах обсуждалась смерть, любовь, литература и настоящая музыка. Все было настоящее. Ненастоящее быть не могло. Здесь было легко и свободно. Здесь было как в идеальном обществе. А главное сознание того, что это все непременно временно, что потом будет все намного лучше, что это просто становление, развитие через отрицание, юность и романтика. Иначе мы бы потеряли надежду.

Вы не представляете как это хорошо напиться вместе, а потом вылить все, что накопилось в душе, просто выложить как есть. Обсуждать, что лучше, филологический факультет или высшее милицейское образование и карьера следователя, что такое круг и как с этим связаны люди идущие за руки, решение как забрать посылку с автобуса, который придет через час, а денег на дорогу нет, выдумывать, как там в Финляндии живется и холодно ли там. Где взять такую шапку как у Вилли Вало, а так же аккорды для Still alive. А потом, посылка, принесенная пешком с вокзала под дождем, замершими руками распаковывать ее и глазеть, что там... Ох...

Можно было говорить все, что хочешь, потому что мировоззрения всех нас были почти одинаковы, можно было не бояться непонимания, холодности и всего, чего бояться остальные люди и потому замыкаются в себе. И ничего почти не огорчало. Почти. А то, что все-таки огорчало — казалось смертельно, убийственно, фатально и непоправимо. Но жив же до сих пор.

Здесь можно было появиться когда захочешь. Когда все забыли. Когда некуда пойти. Когда хотелось общения. Когда просто надо было пережить трудный день. Хоть когда. По-любому случаю. И ничего тут не огорчало. Все было естественным. Все радовало. И глаза закрывались на все мелочи. Все поглощала атмосфера добра, беззаботности, эйфории, атмосфера детей Солнца, дух love metal’а, солнечности, понимания. Здесь даже молчать было приятно.

Теперь уже ничего не страшно. Все закончилось. Мы поменялись. Год перерыва почему-то убил все это во мне, всю беззаботность, всю веру в то, что изменится когда-нибудь. Год изничтожил все стремления и стало не о чем говорить и нечем заниматься вместе. Год изменений в каждом из нас сделал нас чужими. Жалкие попытки восстановиться не дал ничего. Время и расстояние сделали свое дело. Одна память живет и подогревает саму себя идеей о том, что это было самое веселое время за последние десять лет.

Это было счастье. Если у кого-то получилось, может получится и у тебя. Живем!

Amer

Горький. Светло-зеленый, прозрачный и перламутровый. На губах в мелкую сеточку. Сковывающий, отупляющий, заглушающий, связывающий. В самом начале в каком-то белом кристалле; рассыпающийся и рыхлый. Проводящий границу между реальным, окружающим, и тем самым «самим собой». Ограничивающий, тяжелый, свинцовый, пачкающий руки, приводящий к тупому бесчувствию, отрешенности, глупой лапидарности, идиотскому сознанию, и самое страшное, что горький, горький, горький... Рассыпающийся по поверхности в причудливые узоры, собирающийся в некоторых местах, такой незабвенный. Сохраняющий всех в таком виде, в котором застал — в незаконченном жесте, в недосказанном слове, в прерванном вздохе и в движении ресниц. И переносящий всю картину в другое измерение, отсекающий все ненужное и приводящее в восторг от наступающего спокойствия и возможности ничего не воспринимать и ни о чем не думать.
Хотя бы некоторое время. Хотя бы чуть-чуть.

Стек

Экзальтация. Лепет. Транс. Вата.
Снежинки. Анапест. Золушка. Соната.
Бездна. Перекресток. 4. Кровеносная система.
Кошениль. Закат. Смерть. Неизвестность.
Идиосинкразия. Тупиковая ветвь. Прах. Притворство.
Амикошонство. Зачем? Масляный закат.
Карбункул. Пыльный взрыв. Россыпь букв. Горсть камушков.
Нафталин. Льдиный звон. Крошение ракушек. Шум дыхания.
Леденцовая роса.

Flamma

Еще никому не приходило в голову сотворить такое с именем Flamma.

ЯOЯЯIM

Значит так.

Большая зеркальная комната. Везде зеркала. Они расположены так, что хаотично пересекают комнату. Как если бы вы рассыпали горсть бусинок, объединили попарно все бусинки друг с другом случайным образом и между каждой парой бусинок поставили бы зеркало.

Некоторые зеркала не зеркала в принципе — они просто блестящие стекла, но на вид как зеркало — и не понятно, отражают ли они что-то и просто демонстрируют то, что отражает зеркало, стоящее за ним. И мягкий, рассеянный матовый свет молочного цвета. Иногда он становится непрозрачным, как туман.

Комната такая большая, что стоя в одном её углу не можешь рассмотреть своё отражение в диагонально противоположном углу.

Иди по комнате видишь тысячу себя, потому что отражаешься в зеркале напротив, отражение в зеркале напротив отражается в зеркале, которое сзади тебя и так до бесконечности — тысячи плоскостей создают тысячу тебя, хотя ты сам вроде один, вот он ты — материален, унарен, дискретен. И все это в движении. Ты не можешь отследить, как ты меняешься. Амбивалентность от латинского ambo — «оба» и valentia — «сила», подразумевает два противоположных состояния одного человека. А для зеркальной комнаты стоит придумать слово аликвовалентность, от латинского aliquot— «несколько». Тот, кто наблюдает за тобой с удаленной от тебя точки, видит, что любое тобой движение вызывает изменение тебя. Причем вы ведите разные картинки самого тебя.

А теперь представьте, что вы хотите объяснить жестами стороннему наблюдателю что-то важное. Но вы не знаете с какой точки он смотрит на вас. Перед вам невыполнимая задача. Наблюдатель иной раз даже не уверен, кто перед ним — вы настоящий или ваше отражение.
Если в этой комнате пойдет дождь — холодный, липкий, мерзкий, обволакивающий, как клейстер, и вы окажитесь в центре стихии — будет казаться, что дождь падает сверху и поднимается снизу. Но тогда наблюдатель заметит грань между реальным тобой и отраженным тобой.

Если в такой комнате включить направленный мощный прожектор с рефлектором, то все мгновенно зальется светом и маленький источник света сделает тебе больно.
 Зеркала искажают тебя. Ты смотришь на самого себя — видишь руки, ноги, часть тела, но не можешь увидеть своё лицо — только его отражение в зеркале. Ты судишь о себе по отражению в зеркале. Иногда ты кажешься себе ужасным, иногда кажешься себе лучше, чем ты есть на самом деле. Только о своем лице ты не можешь судить. Ведь на зеркале не написан его коэффициент искажения. Ты думаешь — если тело выглядит красивее, чем если я просто смотрю на них, значит и лицо тоже. Главное не забыть о том, что ты можешь отражаться одновременно в нескольких зеркалах.

Когда выключается источник света и ты в темноте, то ты по-настоящему счастлив. Не видеть ничего — счастье. Не думать и не искать границу между тобой истинным и тобой отраженным.

А иногда ты начинаешь сходить с ума и начинаешь бить стекла и зеркала. Ты хочешь убить каждое свое отражение, хочешь отличать зеркала от просто стекол, стремишься найти себя настоящего. Но комната большая. И ты успокаиваешься только, когда понимаешь, что зеркала сильнее тебя, потому что их просто физически больше. И делая из одного зеркала тысячу осколков, ты только искажаешь окружающую реальность. Картина только усложняется — теперь одно зеркало дает тысячу противоречивых отражений. Начинаешь комкать осколки, режешь руки, видишь свои слезы и смешиваешь их со смехом. Потом приходит все тот же человек, которого ты сто раз уже видел и все восстанавливает. И ты опять в зеркалах.

А иногда тебе случается настоящее счастье. С тобой рядом оказывается еще один человек. И ты забываешь о том, что зеркала издеваются над тобой. Ты просто начинаешь дышать этим человеком. До тех пор пока этот человек не спросит — а зачем ты бил зеркала? Ведь ты же не вырвешься отсюда. Все, конец. Ты боишься рассказать ему зачем — ведь ты надеялся изменить все. А мечта о всех разбитых зеркалах — там самая крамольная. Ведь если расскажешь, то вы или начнете ломать все вокруг вместе, или станете наблюдателями друг друга. Первое лучше — ведь тогда вы будете в одном направлении, а если второе то еще больше запутаетесь — ведь ты будешь видеть в отражениях не только себя, но и его. И будете биться не только над разгадкой самого себя, но и над разгадкой второго. И потом попробуй объясни друг другу что-то важное через массивный уничтожающий зеркальный фильтр. Только ты ничего уже не добьешься. В два раза больше отрицательного.

А потом просыпаешься. И понимаешь, что лучше быть в зеркальной комнате, а не в том мире, в котором ты проснулся на этот раз.

А на другой день оказываешься в комнате, заполненной водой. И сразу задыхаешься и умираешь. Да, иногда правила совсем лишние. Смерть и все тут. Ты можешь делать все, что захочешь. Все, что захочешь, пока сможешь жить без воздуха. Все, на что хватит одного твоего вдоха. Все просто.
Только там оказываешься в самую последний очередь.

Так почему бы тебе не решить, что все правила лишние, и не начать делать все, что хочешь, прямо сейчас? Пока никто не ограничивает твои желания одним вдохом? А? Я разрешаю.

Life Support

Кофеин,снотворное,
анальгетики,
спазмолитики и
маленькая мечта, что все получится и все станет хорошо...
Это все, что поддерживает меня.

Нельзя-нельзя отпускать меня. Потому что я уйду и не вернусь.
Нельзя-нельзя привязываться ко мне. Потому что я привяжусь больше.
Нельзя-нельзя быть открытым для меня. Потому что я захочу больше.
Нельзя-нельзя влюбляться в меня. Потому что я или сам влюблюсь или жестоко отомщу.
Нельзя-нельзя ненавидеть меня. Потому что я вас буду любить.
Нельзя-нельзя верить мне. Потому что я говорю только часть правды. Остальное я или делаю или чаще хочу сделать.
Нельзя-нельзя лгать мне. Потому что все равно узнаю. И сделаю вам за это больно.
Нельзя-нельзя дарить мне надежду — или все, или ничего потому что.

Рицка, привет!

Да-да, привет, я же знаю, что ты уже 15 раз читал этот блог...
Так что — пользуясь случаем — привет!

Kernel panic

Иногда засыпаешь и не можешь проснуться. Осознаешь, что спишь. Знаешь, где находишься, ощущаешь, в каком положении лежишь, чувствуешь, что происходит вокруг. Но не можешь проснуться. Просто не можешь открыть глаза и встать. Делаешь безумные попытки вырваться и... все бесполезно. А потом резко падаешь в какую-то пропасть, резко переворачиваешься и просыпаешься. Думаешь, что все снилось, а потом все вспоминаешь и думаешь — а что это было? И ходишь весь разбитый час. Ничего не можешь делать. Голова болит. И проживаешь час, не зная куда себя деть и чем заняться. Просто не находишь себе места. Или после пробуждения окончательно просыпаешься уже в трамвае, который везет тебя в университет и не помнишь какой это номер трамвая.
Или видишь сон, свои похороны. Не знаешь, что спишь. Пока наблюдаешь за собой, внизу, мертвого, медленно просыпаешься. Просыпаешься и думаешь — я был мертв во сне. Какая жалость, что это сон. Как же хочется правда спать без снов и быть в покое. Подходишь к окну, открываешь и думаешь, сейчас прыгну и сон станет явью. Забираешься на подоконник, хочешь уже сделать шаг вперед и тут просыпаешься. Да-да. Первый раз проснулся во сне, вспомнил свой сон во сне, а потом проснулся еще раз. Знаете, так весело просыпаться два раза.
Или просыпаешься утром и не помнишь ни одного момента из снов. Хотя чувствуешь, что что-то снилось. Что-то такое странное, сардоническое, сумасшедшее, фантасмагорическое. И не можешь вспомнить. Потом медленно проходит день. И происходит какое-то событие, необязательно явное, простое какое-то стечение состояний окружающего мира, чья-то случайная фраза, случайное движение, чей-то маленький жест, какое-то веяние. Доли секунды. И эти доли секунды неуловимо связаны, часто даже совпадают с тем, что снилось. И сразу, как вспышка молнии, вспоминаешь весь сон, до мелочей, до запахов, до прикосновений. Замираешь на несколько секунд, смотришь в одну точку и осознаешь все, что вспомнил. А тем, кто рядом говоришь — нет-нет, ничего, просто у меня такая привычка сидеть и смотреть в одну точку.
А бывает, что в первую минуту после пробуждения все помнишь. А через минуту все забывается и уже нет никакой возможности вспомнить все это. Как бы потом ни старался и не напрягал память. Ходишь, улавливаешь вокруг происходящие события, прислушиваешься, ловишь запахи, внимательно следишь за всем, но ничего уже не напомнит это чертов пропавший сон.

А еще мои сны сбываются. Только не все. События тех, которых ты боишься и не хочешь, что бы они случились наяву, обязательно сбудутся. С облегчением просыпаешься, думаешь — hourra, это же сон. А он потом берет и сбывается до мелочей, до личностей, до обстановки. Такое было 3 раза.
А вот те, в которых ощущаешь счастливым, сон, из которого не хочешь уходить, сон, который так приятен и так нежен для тебя — никогда не сбудется. Ни один не сбылся.

It's the first day of the rest of your life

Нет никакого завтра... Длится одно длинное сегодня. Нудное, тягучее, пыльное, рыхлое, прозрачное, стеклянное, песочное, хрупкое. Тянется, течет, высыпается, по пути разрушая все и снося все на своем пути. Такое эфемерное, неощутимое, невидимое. А все, что не выглядит опасным на первый взгляд, как всем известно, еще опаснее. Кто готовится нанести фатальный удар предпочтет спрятаться до начала самой расправы. Глупо дарить жертве возможность оценить себя, когда она еще может что-то предпринять и тем самым дать её шанс. Так и время. С тем лишь отличием, что против него ничего предпринять нельзя. Для него нет ни сегодня, ни завтра, ни вчера. Его можно замедлить, можно ускорить. И не только за счет гравитирующих тел. Есть еще много способов, чтобы стать чуток счастливее и растянуть минуты в часы. И много способов, делать себя несчастным и убивать время.