небо-нёбо.

как далеко я смогу зайти не впадая в панику.

мармелад.

Желтый предконец. Люди, пропускающие других вперед перед входом в автобус. Проезд новой станции. Консервирование состояний окружающего мира — воспоминания. Приближающееся чувство снега и льда. Ударит, ограничит горькими расходящимися паутинками землю и корни деревьев. Зеленоватый и белесый отблеск королевы параллельного мира. Пока только солнце и лимонный мармелад в выбоинах городских дорог. Старый запах напоминает о красной куртке и девушке с сахарной челкой и в полосатой зеленой майке. Открывает дверь и улыбается своей гениальностью. Приходит в черном. Как та идеальность. Взяла меня за руку и согласилась бежать со мной и помогать. В рамках сна только за трамваем. И мы успели на него. Где-то между Труда и Ручьева. Далее идут названия остановок по именам людей, которых я никогда не увижу. До этого далеко — огромное пространство. Светлости, мягкости и платформенности.

сложность передвижения.

молоко, густое от излишне работающего компрессора, было наглухо замкнуто в картонной коробке, прослоенной алюминием. мысли о нём быстро и резко врывались в белое пространство и мгновенно вязли в взвеси из жиров и сывороток. так же этот день, после дождя, отдавал содой, настойкой из тополей и молочной нетронутостью сознания. сладкая амальгама горизонта ослепляла мысли и склеивала неуклюжие движения. наш старый знакомый ветер решил действовать быстро и по инструкции. влил в молоко утра северного ветра, пачку крупной соли и пару пакетов концентрированного тумана. всё взлетело и повисло в воздухе взвесью кислого, мутного, костно-белого, терпкого наваждения. оно залилось во все комнаты и дома города. она проснулась.

холод просыпающегося города. в путеводителе было ясно написано, что город портовый. но ничего не было видно сквозь порошковое покрывало острых снежинок. влага, выдаваемая самым легким и хрупким человеческим органом, кристаллизовалась в воздухе уже на лету. собираясь в острые геометрические фигуры, они падали к ногам за ровно одну целую тринадцать сотых секунды. сознание не отличало утро от вечера. был просто город. надо было прорваться. он уснул.

Улицы

Когда выходишь из метро, то попадаешь совсем к другим людям. Они совсем другие, когда ходят по земле, а не под ней.

— Извините, но можно я с вами поговорю.

— Да, конечно. 

— Вы не подумайте, что я пьяница, у меня есть работа. Но вот несколько часов назад у меня родился первый внук. И мне так захотелось с кем-то поделиться, хочется просто кричать на всю улицу — внук! Вы не представляете, насколько это все прекрасно.

Или другое.

Я выхожу на улицу, прохожу знакомые трещины на асфальте и как всегда спотыкаюсь об один и тот же бордюр. Из облачного пространства меня вырывает незнакомая женщина и спрашивает, где тут ближайшее отделение нужного ей банка. Она потеряла сберегательную книжку и не может найти, где бы ей смогли помочь. До конца рабочего дня оставалось всего двадцать минут. Я обещал ей вернуться через всего полчаса и помочь ей, что мы сходим и вместе поищем банк. Незнакомая женщина согласилась подождать меня около выхода. Когда совсем немного позже я вернулся — она меня уже не помнила. 

Она помнила только, что ждет человека, который ей поможет. С чем он ей поможет, что у неё случилось и зачем она именно сейчас стоит тут и ждет — на всё это она не могла ответить. И уже мне пришлось рассказывать ей, что она потеряла сберегательную книжку и мы теперь вместе пойдем пробовать найти ближайший банк. С этим ей пришлось согласиться. Я понял — она забывала всё, что произошло с ней в последние несколько десятков минут. Зато отлично помнила всю свою жизнь — как приехала в этот Город в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, как работала учителем начальных классов, как погиб её муж, как она усыновила мальчика в детском доме, который оказался самым большим разрушителем её надежд. Даже пропажа сберегательной книжки — оказалось делом его рук. Эта женщина держалась за меня, над нами шел дождь и она плакала. В банке нам не смогли помочь — («Молодой человек, а вы кто?» — «Я прохожий, я никто») нужно было обращаться в то отделение, в котором была открыта книжка. А открыта она была больше пятидесяти лет назад. Даже обычный человек уже мог бы забыть. Оставалось только писать заявление на розыск счета, так не было никаких реквизитов — ни номера счета, ни номера отделения, ничего. Я попросил женщину показать мне все, что есть у нее из документов, в надежде найти хоть какой-нибудь чек. И тут передо мной высыпался целый, наверно, месяц жизни — кроме паспорта и коммунальных квитанций я увидел россыпь маленьких листочков, обрывков, бумажных лент, клочков, в том числе и газетных, на которых было описание всего, что надо сделать и всего, что уже было сделано. От «купить хлеба», до «12:23 — я выпила таблетки». Это были тонны бумаги, мысли, материализованные вот так просто в пластиковом пакете в сумке. Я посмотрел паспорт, не запомнил имени, но заметил, что он выдан буквально несколько дней назад. Мы вышли на улицу, я подумал пойти наугад в следующее отделение Сбербанка, вдруг счет открыт там. Человек все-таки прожил в районе Таганки больше половины века. И тут — «Я вспомнила, пошлите». В итоге мы дошли до отделения полиции.

— Зачем мы здесь?

— Я же потеряла паспорт, нужно получить новый.

— Арина Федоровна, вы же потеряли сберкнижку. Мы уже были в банке...

Закончилось всё тем, что написал ей на листке, что ей нужно пойти в любое отделение банка и написать там заявление на розыск и ей помогут. И тут спросила:

— А как вы узнаете, что у меня все хорошо?

— Вот мой номер телефона. Позвоните мне, я буду ждать.

Она не позвонила.

Тошнота

Заканчивается и начинается снова.

В точности, как здесь:

Вы во сне волновались за меня

Меня всегда забавляло это «думаешь?».
Да, думаю.
Конечно...
И желаю вам пыла и увлечённости.

Вы во сне волновались за меня, наверное.
Делать с телом...
Отвратительно.
Кто всё это придумал?
Зачем тело остается потом пустым?
Я не пойму никогда.

Элементарно

Некоторое время назад мне казалось, что самые лучше потоки и штрихи уже произошли и пролились, а все остальное — это только из различные комбинации и переработки. Когда в каждом новом событии комбинируется только то, что когда-то уже произошло. Уже были улыбки, были новые города, был первый полет на самолете, был первый момент, когда я оказался над облаками, был первый крах и первый снег. Это можно было бы назвать элементарным тупиком. Когда, если какой-то день разделить на множество маленьких элементарных и неделимых отрезков времени, оказывалось, что в итоге никаких новых впечатлений и нет. Происходит просто некая комбинация всего прожитого, которое в итоге собирается в новый день. Утром я смотрю на небо, но вижу там все то же одно солнце, из вчерашних зерен делаю кофе и только новые письма в почтовом ящике хоть немного делают день новым. Но одна давно прошлая неделя, собрав череду обычных действий, сделала невероятное — мне стало ясно, что вся квинтэссенция мира в этом и заключается. Каждый день собирается как по буквам букваря, но каждый день уникален, что пережив каждый отдельный момент, ты не пережил всего возможного. Что за горизонтом еще столько слов, которые ты должен будешь прочесть и еще больше слов, которые надо будет придумать и собрать.

Fl oz

1.7 fl oz эмоций, в любом случае, как и вода, займут эти 1.7 fl oz.
И неважно, что думают по этому поводу сами эмоции, те, для кого и о ком они, зима и кролик с Луны.
Если их столько, то ровно столько и достанется окружающему пространству, переливаясь через край и проваливаясь в ближайшее, что только есть рядом.

Я не хочу помехой быть ни в чём

Я не хочу помехой быть ни в чём
И в жизнях множества людей, лучом
Я промелькну, бросая свет_
Кому-то озарив печаль,
В углу схороненную ловко,
Кому-то освещу находку,
Большой сундук под Брэма стопкой.
…Никто не помнит луч. Не помнит свет.
Имеющий значенье лишь как след,
Способный указать на символ робкий

© Контантин Снарк

Да вот прямо так, да?

Твоя фотография появилась там в день твоего отъезда. И не покидает своего места все это время. У меня всегда в сумке лежит материальное подтверждение твоего существования. Иначе я не могу. Я не знаю почему. Но в моих вещах есть материальное подтверждение всего, что я люблю. «Доктор Живаго», билеты в городах, где я был, старые чеки, обертки от чего-то вкусного, письма, какие-то мелочи и много чего...
Потому что я знал, что... я начну забывать... просто превращаться в.... Я сразу... За непосредственность, за простоту, за отсутствие чего-либо лишнего. Я не могу это объяснить хорошо. ...дымящимся куском самого простого смысла, без причуд, ты была из такой материи, которую можно поглотить без остатка. И мне стало страшно. Я такого видел только один раз в жизни, такой была..., который, впрочем, упоминался выше... за руку «ладошкой к ладошке». Мне было все новое...
...
Но теперь она все еще держится в моем круге общения только потому, что она материальное подтверждение одного времени. Того времени, когда у меня появился... на всю жизнь. Когда я становился человеком, каким я сейчас и являюсь. Это сумасшедшее время лета... года. ... Этим летом я родился второй раз. У нас был такой триумвират — мы говорили о..., о смерти, мы строили, как Блок, образ своей..., устрашались окружающим миром, мы строили себя как людей будущего. Мы научились жить на 20 рублей в день, слушали до дыр пластинки Negative (которые из Финляндии, не путать)... Тогда я был думать о вечности, и я верил. Как и сейчас впрочем. И тогда появилась.... Нет, я не влюбился. Она просто стала воплощением свободного человека. У меня нет ничего от нее. Она ничего не дарила мне, ничего не писала на бумаге. И чтобы не потерять то счастливое лето, она и остается в моем телефонном справочнике. Я не держался за нее. Я потом.... Мне зачем-то.... А мне она нужна была безраздельно. Мне всегда нужен человек, который придет ко мне в любой час, в любую минуту обнимет. А она так не могла. Никто так не мог, по тем или иным причинам, такого друга у меня не было никогда.
...
Сидишь, бывало, невыносимо так ноет, ниточкой боль, в такт пульсу, глаза плывут. И так медленно, медленно болит. По чуть-чуть убивает. А вот возьмешь, попрыгаешь, сделаешь еще больнее, чтобы закружилось все. И потом легче кажется. Или, болит, болит, бум, боли же сильнее, что тянешь. Пусть будет очень больно 5 минут, чем два часа, но не сильно. Пусть тошнит, рвет, но быстрее бы прошло.
...
Иногда, когда я понимаю, что больше ничего не могу сделать, что мой запас иссяк, что я не могу контролировать ситуацию — я просто замолкаю. Это самое легкое и самое доступное для меня, что я могу сделать. Но это сначала, самое легкое. Но что твориться во мне одной... известно. Да, на вид все похоже, что я спокоен или просто грустен. А самый мой предел, о котором знает... — спокойное, методичное разрушение всего вокруг, удаление себя отовсюду, сжигание всех бумаг, а___ь, доходит до того, что начинаю цепляться к людям, которые тут не причем, намеренно оскорбляю их, разрываю отношения со всеми людьми, рву все, что есть у меня, методично, медленно, но все по порядку. Уничтожаю все. В последнюю такую катастрофу я выгнал из своей жизни всех своих знакомых, бросил все. И начал все сначала. И именно такого нового ты меня и знаешь. Не знаю насколько, но я стал другим. То же самое начало твориться со мной и в марте. Мне почему-то показалось, что я больше не нужен тебе. Мне стало страшно. Я плохо спал ночами, я просто в какой-то момент не увидел поддержки в тебе. Я начал как всегда все разносить. Во второй раз. Я просто ждал от тебя спасения. Но не такого, чтобы я попросил, а ты пришла. Я думал, ты почувствуешь. Но я виноват. Беспредельно виноват. Но бесконечно верил в твою интуицию. Я думал так просто привлечь к себе внимание. Я притворялся, что все хорошо может. Но я чуть не умер снова. Я виноват, виноват, виноват. Нельзя отпускать меня. Меня нужно держать, не давать мне разойтись. Нужно поддерживать меня. И все это касается тебя. Я первый должен был все это сделать. Но я загнался. Я ошибся. Я потерял ниточку, по которой жил. Это было просто мое отчаянье. Общее. Жизненное. Но я выкарабкался. Я верил в тебя все это время. И сейчас верю.

Шумный город

Буквально час назад, мне первый раз, осознанно и самостоятельно, пришло в голову, что на город можно не только смотреть; не только ощущать пальцами рук холодное дерево скамеек, восточный ветер или мягкий поток воздуха из открывающихся дверей магазина. Город можно еще слушать. Просто идти, смотреть перед собой и слышать его.

И в следующую секунду оказалось, что шарф развевается не бесшумно, а каждый порыв ветра отдается звуком движущейся материи; каждое касание шарфа моих рукавов отдается маленьким и ничтожным отзвуком. А ведь звук, даже слабый продолжается распространяться вокруг меня, ненадолго оставлять оставлять мои следы там, где я был секунду назад, а теперь уже нахожусь в двух метрах от той точки. И так дальше и дальше. Как корабль, который оставляет разводы на поверхности воды. Вода меняет свой цвет, пенится и покрывается мелкой сетью волн. Просто одно только мое движение оставляет след в этом мире, меняет его бесповоротно и неотступно. Передо мной, повинуясь воздушным потокам, расступаются снежинки, а позади меня они ударяются друг о друга и вертятся в белом хороводе, как на карусели. И повернув голову, можно услышать легкий гул того самого движения. А некоторые снежинки ударяются о мою грудь, плечи, рукава. И каждое такое легкое касание отдается еле слышным щелчком, а все вместе они складываются в еле заметный треск. Наверно, снежинке очень страшно сталкиваться со мной, это меняет ее представления о мире и о ветре. Может быть, ей интереснее было бы упасть на чугунную ограду, на ветку дерева, на чью-то могилу или растаять на чьих-то губах или ресницах. Да что это я в самом деле...

А потом шорох крыльев. Звук зеленого светофора. Сигарета из бумажной, хрустящей пачки и шелест закрывающейся картонной коробочки. Звук зажигалки и отзвук молнии кармана. Легкий вздох и скрип снега под ногами. Скольжение по льду и шепот, шепот, шепот — «потушить свет, чтобы меня притягивало твое присутствие», «ощущать, как перебегает тепло», «как прикосновение кубика льда — чувствуешь легкую дрожь», «прохлада, секунда, обжигает», «шепот как будто лопаются пузырики на пене горячего кофе со сливками», «голубой колокольчик, с которого слетает роса», «шелест платья и мягко на носочках», «сладкий, тягучий дурманящий голос течет по венам», «время утекает и события тотчас стираются», «каждый изгиб, каждая линия, каждый вздох, каждое слово, каждый звук», «стою ли я того, что мне досталось», «не само совершенство», «до конца».

И где-то далеко в голове звон от всего происходящего, и легкие, ледяные, полые, гулкие, звонкие, как серебряные колокольчики, звуки падающих капель чего-то вынужденного и вымученного в глубокую чашу внутри меня. И пока она не наполнилась — значит можно слушать, смотреть и чувствовать. А ты всё даришь мне эти капельки, больше всех. И я счастлив.

Королева

Королевы не плачут. Королевы не лгут. Королевы ждут своего Короля, который просто задерживается и опять в военном походе против самого себя — versus alter ego. Крестовый поход против своего alter ego — это так противоречиво и трюизматично. Портпледы уложены, закат заливает томным и густым светом твои плечи, твои руки не здесь, а сладкое пирожное (еще его зовут просто тортом) уже в который раз находит в сумке ложку и смеется до боли в скулах, судорожно, уничтожающе смеется, до того самого момента, когда пароксизмы спадут до своего минимума, пытаясь утонуть в своем экстремуме. Падают-падают-падают, а потом, со скоростью, присущей лишь экспоненте, проваливаются резко вниз до бесконечности. И чем ближе к заветной точке, тем все ниже и ниже. А после этой точки сразу сумасшедше вверх до ∞. Тут математики увидят лишь неустранимый разрыв второго рода, где по оси икс частота воспоминаний, а по оси игрек неустранимость ужаса - чем ниже, тем он тяжелее, а асимптота - это то, что в этом человеческом мире называется расстоянием, преодолев который мы из бесконечного ужаса попадем в бесконечное счастье. И тот ужас, который овевает героя, когда он думает о том как много придется потратить эфемерных красок для рисования и реставрации картин воспоминаний поверх пыльного холста обыденности, пахнущего нафталином, становится тем движущим аффектом, который уничтожит все в прах, низвергнет в подземелье и герой будет спокойно и сладко счастлив. И тут его начинает душить то самое расстояние, от которого он задыхается в пароксизмах острого недостатка такого родного и фатального присутствия Королевы. А потом он в который раз подписывает договор с самим с собой и скрепляет его откровениями с теми, кого он пытается считать близкими душами. А потом эти откровения жгут Короля, как вечерний закат. И Маленький Принц стоит рядом и ворошит свои пшеничные волосы. А потом герой, он же Король, вспоминает, что это он и есть и его уносит в бездну. А потом Doxylamine вступает в свои права, очерчивает своими крыльями границу сна Короля и сон приходит как великий спаситель, а при ежедневном утреннем воскрешении он хватается за то, что его спасает encore une fois, пока функция, о, как это ужасно, не приблизилась к своей асимптоте слишком близко, смертельно близко. И так будет 60*60*24*365 секунд. Пока король не улыбнется и не скажет, глядя в безумно не определенные глаза Королевы цвета лунного камня и нежности, "я тут навсегда". И то место, где это будет сказано, станет святым для их короткой жизни...

Просто кто-то нарисовал эту любовь, и если он не дорисует её до конца, то это будет масляной эпитафией на могиле Маленького Принца. Огромным, недорисованным некрологом, который станет его, того самого кого-то, крестом. Ведь ты меня слышишь, кто-то?

Почти Король, Маленький Принц с образом Королевы.

Life Support

Кофеин,снотворное,
анальгетики,
спазмолитики и
маленькая мечта, что все получится и все станет хорошо...
Это все, что поддерживает меня.

Нельзя-нельзя отпускать меня. Потому что я уйду и не вернусь.
Нельзя-нельзя привязываться ко мне. Потому что я привяжусь больше.
Нельзя-нельзя быть открытым для меня. Потому что я захочу больше.
Нельзя-нельзя влюбляться в меня. Потому что я или сам влюблюсь или жестоко отомщу.
Нельзя-нельзя ненавидеть меня. Потому что я вас буду любить.
Нельзя-нельзя верить мне. Потому что я говорю только часть правды. Остальное я или делаю или чаще хочу сделать.
Нельзя-нельзя лгать мне. Потому что все равно узнаю. И сделаю вам за это больно.
Нельзя-нельзя дарить мне надежду — или все, или ничего потому что.

Аркаим

А теперь ждем, когда истлеет бумажка и когда нас опять куда-нибудь отвезут...

UPD: А желание так и не сбылось. 16.12.2010

Маленький Принц

Звезды. Когда она умирает, то продолжает еще быть для тех, кто далек от нее. Для близких она умирает сразу. И обычно уничтожает всех, кто рядом. Поэтому нельзя приближаться к ней близко. Хоть ты и любишь их. Или сгоришь, или узнаешь, что она мертва. И то, и другое плохо. Можно любить только на расстоянии. Тех, кто далеко от тебя. Очень далеко. Тогда есть надежда, что он останется для тебя тем образом, который ты придумал для него сам и связал его с ним. Ведь звезды все представляют себе не так, как физики. Приблизишься ближе - а она, оказывается горячая. И не белая. И намного больше. А вдруг её свет — это лишь остатки того, что было раньше... Нет... Лучше издалека. Тогда остается место для фантазии. Можно придумать фантасмагорию и жить с ней. А звезд - миллионы. Миллионы историй, образов, сюжетов, чудес. Только не знаешь заранее, какие есть на самом деле, а которые только вопрос времени - пройдет сотня лет и образ исчезнет, мечта рухнет. И вся проблема в том, что нельзя заранее узнать, какая из них еще жива и теплится, а которая уже мертва. Нельзя. Потому что жизнь звезды и человека несоизмерима. Поэтому надо выбирать, ориентируясь на интуицию и чувство. А вдруг повезет. А вся квинтэссенция в том, что человек - та же звезда. И кто знает, какой человек-звезда еще горит для тебя, а какой просто мертв для тебя, но еще светит тебе ненастоящим светом.