j.

маленькие хлебушки.
четыре с половиной сахара волос — длина, измеряемая пакетиком сахара. пакетик длиной 1о сантиметров. значит полуметровый.
но хлебушки конечно не в сахарах.

спускаешься на дно моря.
там где вода уже далеко не синяя.
и от неба остаются лишь воспоминания.
и ты сидишь там в полной тишине, сидишь. в тишине.
пока не решишь, что готов ради них умереть — и тогда они появляются.
появляются и оценивают тебя и твою не-xxxxxx.
и если ты им понравишься и твоя не-xxxxxx искренняя и чистая, то они останутся навсегда.

попробовать сделать ватные облака и повесить над кроватью.

буду ждать там же. под левой рукой, рядом с кофе.

вторник, 5 вечера, минское шоссе, бритиш петролеум.
свидетель олег.

у всех разные многоточия. я не помню, что значат эти.

слово «вечно» обозначает несуществующую вещь.

где-то там может есть тот, кому нужно синее ведерко с обычной водой, которые понимает только самые важные ему фразы и живет только в открытых дверях.
образец ограниченности и уверенности.

центр мира может быть где угодно. рука, сгребающая снег с карниза.

даты.

19.01.10: Простите. Прощайте. Нехорошо получилось.. Я же уже попрощалась.. Покойся с миром (надгробная надпись). Спасибо. Пока Вы покоитесь?.. С трудом понимаю. Отлично.
Пониманием? Понимаю, правда. Если это правда, то понимаю. Тогда я ещё больше уверена, что понимаю. Можно подумать? Я осмелилась привлечь сегодня внимание.. На меня смотрели многие.. Наверное, это.. Не надо.. Ответ расстроит.
Можно вопрос? Что, кто на нижней части аватара? Вашего. Michiro — тогда неплохо. Абсолютно ни о чём не говорит. Просто.. Просто я подумала, что там другой человек. Я рада, что там Michiro. Признаю. Но.. Друг — больше. Не знаю какое у других.. Чтобы сравнить.. А как он может не нравиться?! Ну вот видите..

Во сколько лет его прочитали в первый раз? Это правильно. А в каком возрасте поняли его? Это грустно.. Но, в отличии от вас, я уверена, что поняла его.. Вот различие.
Даже в том, что тепло существует? Это же не есть отсутствие холода, да? Ни в чём не уверены?.. Она ваш друг. Я чувствую это. А вы не уверены.. Жаль, очень жаль..

То есть, вы думаете, что после смерти мы живы? Нет смерти. Просто нет. Это тоже самое.. Как, например, переехать одному в другую страну.. Для меня, естественно. Меня никто ещё в этом не понял. Но.. Я ни в чём не уверена так, как в этом.. Странно, что я ещё не встретила никого, кто думает похоже. Нет.. Редко нахожу. Удобнее, конечно.. Я не забуду. Вы всегда там сидите? Я — нет. У меня на два меньше.. Я захожу ночью.. По-другому никак. Запрет.

21.01.10: Поссорилась. Новый комплекс упражнений для зарядки. Стараюсь, трудно. Устала. Ссора. Отчаяние, обида, злость, горечь. Скучаю.. Жду, никак. Из того, что запомнилось. Нет. Я знаю.. Но не хочу.. Чтобы проходило. 21? Вам. Или сколько?.. Я не запомнила точные цифры. Вполне адекватен. Я бы хотела. Хотела бы рассказать вашу любимую.. Какая любимая сказка?

27.01.10: А «Девочка со спичками» очень? Или просто — нравится?

30.04.10: Мне часто снится один и тот же сон. Там про крушения, умирают все. В конце. И я плачу. Я каждый раз заново это переживаю. Так жестоко. И кому это нужно? Я была там доброй? Зато интересно. А был какой-нибудь сюжет? Может, особенная атмосфера? Кем были главные герои сна? Вы помните это?

Телеграмма.

Копались цыплята в кустах георгин,
Сверчки и стрекозы, как часики, тикали.

Телеграмма тяжелого состояния застала неожиданно. Разорвалось всё, кроме бумажной полоски сообщения. Буквенное свидетельство будущего временного отрезка, неразрывно связанного с поездом, с двумя пересадками, чужим вокзалом и высокой надеждой получить ответ в приемном покое, а не в зале выдачи вещей и остатков. В почтальоне, доставляющем незапечатанные послания, не меньше отрешенности и безразличия, чем в сумасшедшем человеке. Ничего не говорить, понимающе молчать и просто отнести сообщение туда, где его не ждут, обменяв на подпись в официальном бланке. Или ждут, но не в таком виде. Тогда радость от ожидания выворачивается в такие же по силе разочарование и тоску. Лёгочное, лечится, может это только плохое настроение, не было ведь никакого несчастного случая. Позвонить некуда, надо срочно ехать. Билетов нет. Но по телеграмме, официальному свидетельству тревоги, выдают пропуск в вагон, специально зарезервированный для таких случаев. Через несколько часов проходящий поезд медленно отправляется, засыпая на ходу.

Дальше всё как всегда — цитрусовое облако на запястье, молескин — на стол, чай в чашку, а эмоции в ладошки. Пока едет поезд ты оказываешься в другой и параллельной Вселенной. Мысль, остановленная здесь даже на секунду, сразу повисает в воздухе и сразу оказывается за тобой. А что дальше с ней может произойти всё, что угодно — она может провалиться в озеро сознания сзади сидящего пассажира, завертеться в потоке воздуха и снега (такое может быть даже в июне, потому что снег — это состояние), расходясь векторными потоками против движения состава, или остаться мелким признаком на одежде человека, пережидающего прохождение состава, потому что живет он на одной стороне железнодорожного полотна, а жить ходить на другую сторону дороги. Садится нужно по направлению движения состава и ловить идеи всех впереди идущих вагонов, электричек, людей, ветров, солнц и лун. Всем этим клубком сознаний управляет машинист. Когда-то давно таким человеком мог быть еще и стрелочник, который мог одним движением слить два лавандовых и блестящих потока. Когда пишешь в повисшем в воздухе блокноте в поезде, то некоторые слова получаются совсем неразборчивые — поэтому приходится писать их по несколько раз, чтобы потом можно было разобрать всё написанное. Примерно так же, как ты повторяешь про себя непонятную сразу фразу, чтобы понять её и осознать до конца. Поезд раскачивается до крайних амплитуд, врезается в уже спящую область и упраздняет точки и восклицательные знаки. А вопросы он не трогает. В поездах нет вопросов, только тянущая надежда. Поезд превращается в комнату, за окнами которой глубокая, как пропасть, осень, дождь, горячесть плиты, яблоневый дым, шерсть, туман, забившийся в стакан и влажность, боящаяся подойти близко в огню. Мысли больше никто не ловит, поезд спит и маленькие яркие звездочки просто висят в воздухе, покачиваясь как инородные кусочки в сосуде со стеклянистым желе. Глубокий-глубокий черновик. Несвязный и по частям, который иногда выливается в приступы аккуратности, необходимости завершенности, окунания в спокойствие. Пытаешься сидеть ровно и не двигаться, чтобы не спугнуть это чувство. Двигаются только руки, плавно перемещаясь над бумагой, а иногда и в волосах.

Она в это время лежит и тонет в чрезмерно простиранных простынях, в хлорном чистящем средстве, в холодности больничных окон, в медленно испаряющихся эфирах из коричневых склянок у изголовья, в хрустальном эмалированном звуке падающих инструментов на другом конце коридора. Успейте кто-нибудь дотронуться до развевающейся пурпурной теплоты Белой принцессы, расходящейся циркулярными потоками далеко за границы палаты, больницы, города. Темнота помещения обволакивает, звездное небо начинает казаться много близким, чем его можно представить. Бинты, белые дороги, зима среди сотни домов, которая заметает все пределы и прочерчивает линии и аккуратные белые строки. Звезды примерзают к воде вокруг колодца, к железным предметам, обводкам печных труб. И остаются в таком виде до рассвета, медленно дрожа и вздрагивая от каждого движения, пусть даже и на другом конце планеты. Маленькие мириады посланников принцессы, обхватывающие своим маленьким существом самые холодные выступы деревенской зимы. И не то чтобы они против своей воли застряли в этом пространстве. Они думают, что это им просто так хочется. Наследники доброй воли. И никто не сможет убедить их в обратном. Они ждут Белую принцессу. Из года в год, из пространства в пространство. Но сейчас лето, до деревни далеко и за окнами медленно плывут в масле уставшего города пылающие собрания самых середин цветов и стихотворений. Горячих, в скрипящей пыли, настолько приторных и головокружительных, что город становится одной большой ослепляющей страницей, испачканной в пыльце и которую нет сил перевернуть. Но есть силы закрывать глаза и представлять. Рука повисала над воображаемой холодной рекой. Спасающей от пыли и шума городов, от времени и больничных холодностей стен. На прозрачном дне видны недавно принесенные камни, еще не ставшие круглыми и согласные на всё. По реке плыли бумажные страницы из грубой бумаги, волокна которой осязались пальцами, как ощущаются швы на новой близкой одежде. Потом, со временем привыкаешь и кажется, что они даже удобны и приятны. Волокна листов распадались на множество частей, как человек под двумя годами через дефис распадается на зеленые и мягкие стебли травы. Настолько мягкие, насколько добрым был человек. Начинающаяся прохлада и отвращение позволили ей подняться над кроватью, разорвать осознание беспомощности и решиться.

Она закутывается в бело-синее шерстяное одеяло, тихое и спокойное, и, мягко ступая, выходит из палаты. Сразу после двери начинается пространство. Именно оно расстилается вокруг автобуса в ночной поездке, сквозь окна которого ничего не видно, или начинается сразу за горизонтом, с самой отдаленной и еле доступной взглядом точки. Иногда в темноте, которая раскачивает автобус и поддерживает его в четырех точках, чтобы он не провалился с концами, видна полоса света. Всегда в одном и том же месте, как Большая Медведица. Может это была взлетная полоса аэропорта, череда ветряных мельниц, бессмысленно подсвечиваемых для красоты, а может фары длинной вереницы автомобилей, остановившихся и ждущих кого-то на объездной дороге. Ждать никогда не поздно.

В первые 18 лет у принцессы не было никаких причин покидать едущий автобус и выходить в пространство. Или мешала метель, или отсутствие остановок, или сон. Но сегодня это стало необходимостью. По той причине, что она не могла появиться ни в городе, откуда ехал автобус, ни в деревне, куда он направлялся. Сущность её была в другом месте и у неё не было никакой возможности показаться под уличными лампами и ограничить себя углами домов и переулков. Она просто бы туда не вместилась. Углы домов врезались бы в её легкие, электрические провода и трамвайные пути опутали её ноги, а непрекращающийся поток мыслей всех жителей заглушил бы даже звук её еще бьющегося сердца.

Из едущего автобуса все, что находится за его пределами, воспринимается как огромный и цельный мир. Мир с легкостью существующий без тебя, переплетенный сложными смыслами и живущий по неизвестным законам. Хочется прикоснуться к этому, осознавая, что под легкими оболочками своя жизнь, жуткая самостоятельность, непрозрачность шагов и красот. И повисшее над всем этим тяжелейшее поражение тем, что всё это происходит без твоего участия. Обыденная реальность не может быть такой. Человек, живущий в ней всю свою жизнь в привычной обертке, перестает думать о ней, как о чем-то чужом и внешнем. Ты внутри и часть от целого, причастен и важен. Ощущение себя хоть и одним из миллиардов, но самостоятельным источником истории планеты. Один десятимиллиардный источник смысла бескрайне малой части вселенной. Но за окнами автобуса совсем не то, к чему ты привык. Там то, что объясняет тебе все непонятное, сборник ответов на все вопросы, оттуда приходят необъяснимые эмоции, оттуда сваливается снег, именно там растворяются вещи, которые ты больше никогда не увидишь. По земле пространства, как она и подозревала, расстилалось тонкое покрытие из тонкого света, которое улавливало даже самое легкое дыхание (нет, это всё-таки не лёгочное). Еле заметный поток воздуха, вырывающийся из принцессы, разметал на два шага вперед полосу так, что можно было видеть, что под амальгамой света находится синее, прозрачное понимание всего мира. Под которым пролетали, как киты за окном, все неразрешенные вопросы, причудливые идеи, тайные смыслы и просто самые обычные океанские пенные волны. В самом дальнем конце видимого пространства виделся дом, со слишком желтыми тревожными светящимися окнами. Она понимала, что всё, что под ногами, пришло к ней навсегда и уже никогда не оставит её. Только дом казался ей единственной непонятной частью. Восходящая Луна не рассеивала сумрака, а еле различимые световые полосы из окон нисколько не бледнели в лунном свете. Над его главной дверь было маленькое окошко, с двух сторон ограниченное пыльным стеклом. Внутри этого прозрачного куба находился высохший и замерший букет каких-то полевых цветов. Дверной звонок был подписан цифрой 297, выведенной смутным карандашом неуверенной рукой. Смешанное чувство захватывало от ощущения нахождения вне того, что всегда тебя удерживало. Первым желанием была попытка бегства от этой ловушки, которое подавлялось осознанием того, что всё должно измениться, если осознанно зайти в этот дом, понять все его темные углы, ощутить знакомый запах голубых обоев, печатной машинки, ванили и светло-зеленой мебели. И выйти из него. Выйти, самостоятельно приняв это решение и понимая, что ничего, из того, что находится там, не получится взять с собой. Это могло занять немало часов. Но хлорная и сырая палата не располагала к возвращению. Край одеяла развевается по ветру, а торчащие из него по краям редкие нитки начали обрастать мириадами все тех же маленьких звезд. Они узнавали давно отсутствовавшую принцессу, улыбались ей дрожащими лучами тёплого смысла, безмерно радуясь её появлению. Именно они больше всего выдавали значимость и неотвратимость происходящего. Приходящие однажды и навсегда. Она еще не заметила, что ни один шаг за 22 минуты пути не сделали её ближе к дому. Старое и деревянное строение казалось существовало вне рамок измерений и времени, светясь изнутри скрытым в нем смыслом через янтарные окна, которые никто не осмелился задернуть слоем ткани, чтобы не забирать у него единственной возможности казаться живым и дышащим.

Она начинала вспоминать. Светлый ураган готовящийся обрушиться на землю через тридцать лет. Тёплый, громкий, в разрезе через его сердцевину представлявшийся тихим и спокойным зверем, знавшим зачем он тут и куда идёт. Вспомнила апельсиновое дерево, косточка-источник которого еще не решило на каком континенте оно коснется дышащей земли. Заметила, что плывущее над ней облако было из той же воды, что и она сама. Легкое облако и источник её мыслей — одно целое. Теперь она могла знать всё, что когда-либо видели облака. События, подумалось ей, не следуют друг за другом, их нельзя не знать до какого-то момента, а потом узнать и помнить до конца. Её самая большая привычка, разделять всё на «до» и «после», естественная и обычная, больше была ей не нужна. История существует всегда и целиком, собираясь из целых маленьких горящих миров. Ежедневно рождающийся мир сразу получал свою конечность и понимание того, где его последняя точка и в чем его центральная фраза. Миры цепляются друг за друга пересечениями пешеходов на тротуарах и в метро, ошибками в телефонных номерах, перепутанными номерами домов, нелепыми знакомствами в переполненных поездах, несущих так в себе так много, что локомотив начинает спотыкаться и захлебываться. Маленькие и самостоятельные миры непрестанно врываются друг в друга. Сталкиваются своими невидимыми границами и обмениваются всем, что у них есть. Отдают и принимают в себя потоки историй, решений, отчаяний. А потом рассказывают всем причастным. Давая каждому возможность вспомнить всё будущее, к которому он причастен из сегодня, с которым неразрывно связан и которому обязан. Некоторые миры теряются и пропадают, сжимаются в маленькие точки и рассеиваются, как капельки цитрусовой пыли из сжимаемой торопливыми пальцами кожуры. Исчезнувший мир не забирает у нас людей, войны, встречи и прикосновения. Он только вырывает из будущей книги маленькие отдельные слова, растворяет отдельные линии, прячет от света и делает менее значимыми короткие эпизоды. Миры, пересекающиеся несколько раз не отдают друг друга в небытие, они крепко связаны и согласны умирать только вместе. Всё вновь осознанное ощущалось в её руках то тяжелой стопкой горящих бумаг в коленкоровом переплете, то букетом георгин, терпко пахнущих или туманностью Андромеды, или передержанными в фиксаторе клубками пленки. Но живее и логичнее это выглядело в последнем представлении — коробка с шумными желтыми цыплятами, которые занимались своими глупыми делами на дне картонной коробки, толкали друг друга, копались в слоящихся стенках и внимательно разглядывали свою будущность. Она поставила её на землю и, не думая о судьбе беспомощных птенцов, отпустила их в неизвестность еще более громкого и звенящего, по сравнению с ними самими, мира. Она была уверена, что они справятся. Они просто обязаны. Подобное всегда принимает подобное, но еще более оно радо противоположному, даже если оно несет в себе только опасность и обычный интерес. Цыплята попрятались кто куда, даже не пытаясь понять, что происходит. Ничего особенного они не заметили, как-будто всегда только этого и ждали. Картину, с ничего пока ничего не осознавшими птенцами, хотелось вставить в раму и оставить висеть в матовом воздухе. Как символ, как знак им будущим. Они тоже должны вспомнить эту решившую их судьбу ночь. «Надо взять её с собой в дом, спрятать от ветра…», — думала замерзающая принцесса, — «Смешать два смысла, принести этот ключ в единственное тёплое в этом пространстве место».

Только теперь она поняла, что дом находится всё на том же расстоянии. Мириады внимательно наблюдали за удивлением на её лице и сбивались в маленькие тёмные сгустки. Несколько раз они скатывались ртутными шариками на прозрачный пол пространства, растекались по нему и собирались в странные фигуры и слова: «Экзальтация. Лепет. Снежинки. Анапест. Соната. Бездна. Перекресток. Кровеносная система. Кошениль. Закат. Неизвестность. Идиосинкразия. Тупиковая ветвь. Масляный закат. Карбункул. Пыльный взрыв. Россыпь. Горсть. Льдиный звон. Шум дыхания. Леденцовая роса». Они что-то хотели ей сказать, но она не обращала на них никакого внимания. У них получалось привлечь только внимание сонного кита, смотрящего на происходящее из своего нижнего мира. «Очевидно, ведь», — думало большое животное. Случайно осознанное неуменьшающееся расстояние слишком сильно откликнулось принцессе и ударило её в самый центр отчаяния. Нужен был другой план, другое действие, что-то совсем непохожее на всё предыдущее. Что-то, что могло казаться глупым и диким в предыдущем мире и абсолютно естественным здесь. Какое-то самое неочевидное решение, отказ от привычного течения мыслей. Надо что-то отпустить. Раствориться или спрятаться. Или наоборот, сделать то, чего она так всегда боялась. Все путалось. Так же, как и желтые окна дома начинали путаться в черточках начинающегося снегопада. Она сидела неподвижно и только хаотичные движения рук выдавали её не только физическое присутствие здесь. Она собирала свет в ладони, а потом рассыпала его, раскидывая вокруг насколько хватало сил. Северный ветер не смог не заметить вновь возникшие в своих владениях обстоятельства, которые еще не были засыпаны тонким слоем света. Он обратил внимание на неё и внимательно разглядел. Он не мог жалеть для неё света и готов был отдать всё, что у него есть. Каждый новый оборот снежного покрывала начал отдаваться в ней или приступом понимания, или разрешением очередного вопроса, или осознанием завершенности всей этой короткой истории. Она уснула, свернувшись в клубок, который уже ничем не отличался от окружающего пространства. Мириады улыбались.

На следующий день стало еще жарче. Пробегающие картины из окна поезда прокручивались уже в обратном порядке, но уже из молочного и матового окна кареты скорой помощи. Лимонно-солнечной, как эрангис, цельной, устремленной, сумасшедшей. Квинтэссенция высшего и неприкаянного союза идеи помогать (как повседневной и неособенной деятельности) и отрешенной, оголенной пустоты в отношении невозможности выживать самостоятельно. Самая идеальная комбинация цифр, на другом конце которых отвечает внимательный и простуженный голос, четко и быстро запоминающий все обрывочные симптомы, оборванные описания случившихся событий, короткие и придушенные выкрики, испачканные в непонятности происходящих событий, случающихся внутри самого тебя. Но ничего притом не обещающий, а только отправляющий призрачную возможность поддержки, рассекающий тягуче-спящий или жутко живущий город по полосам встречного движения, разрывая сознания и слух пешеходов синими сиренами, мерцающий в крайне боковом зрении блестящими осколками стремления прорываться, вдыхать, вникать, разламывать и оборачивать. Отдающая рассыпчатым лимонным вкусом и обтянутая в некоторых своих частях холодящим клеенчатым покрытием. Стохастическая на вид смесь порошков, растворов, звенящих стеклянных ограниченностей, проводов и трубок, с легкостью впитывающих тяжелейшие восприятия собственного тела, растворяющих тяжелые сгустки отрицательности и превращающих их в проливающийся в окружение вспененный эфир выработанного вещества. Приносящая облегчение — или от внезапного прекращения боли, или от первого вздоха после забытия и потустороннего путешествия, или от возможности снова видеть окружающий яркий свет мониторов и экранов. В этот раз машина скорой помощи выполняла другую задачу. Задачу путешествия из одного города в другой замерзшей и спящей принцессы, завернутой в клетчатое одеяло. Шерстяной лоскут громко возмущался всей своей колкостью и не понимал зачем он тут, когда уже нечего сохранять.

Увеличенная документальная фотография за стеклом шкафа уже давно стала старше принцессы. Сирень, посаженная в первые дни в еще незаросшую травой землю, заняла все свободное место внутри краткой ограды, обернув весь воздух своими плоскими и бледными листьями. И медленно, из года в год, протягивала свои ветви к крыше дома, где на чердаке лежала легкая деревянная рама. На ней, из-за многолетнего слоя пыли и темноты, впитавшейся во все стены и перекрытия, сложно было что-то разобрать, кроме череды желтых и беспомощных пятен.

синее ведерко.

Над домами пошел противопоставленный ночи снег. Крупный, округлый, блестящий. Скатывался по краям карнизов, собирался у краев домов, заполнял собой все неровности города и делал его похожим на себя — устремленным, покатым и звонким. Все стало бело-черным. Середина площади была перечеркнута трамвайными путями, пересадка между которыми была бессмысленна — ветка, идущая с севера на юг давно не работала. На площадь Первого апреля смотрело несколько полуслепых окон. На её середину вышел человек, мгновенно, одним росчерком, убедился, что все окна на месте и ни одна лампочка не перегорела и, считая шаги, пошел к противоположной стороне, делая вид, что задранный край его пальто к нему самому не имеет никакого отношения.

Свидетелем всего этого были только лампы, которые видны в квартирах с улицы. Они могут быстрым шепотом рассказать о половине того, как все выглядит внутри. Робкие, застенчивые, квадратные, бездушные, просто белые, синеватые, тёплые, желтые, моргающие или с ровным струящимся светом. Наблюдение за окнами с улицы — безнадежная и бессмысленная попытка прикоснуться к нужному и соединенному, к нужности кого-то кому-то хотя бы просто из общепринятого обязательства. Под этими лампами пьётся чай, окисляется и чернеет поделенное на троих яблоко, загораются чужим для себя оттенком исписанные листы бумаги, просыпаются и поднимаются в воздух строки из книг, успевшие забыть как выглядят внимательные глаза, подвисают островные и зеленые миры, на которых начинает идти дождь от тёплых комнатных лучей и которые схлопываются в мириады светящихся точек, когда кто-то щелкает по выключателю. Эти мерцающие точки потом скатываются по световым дорожкам уличных фонарей в окна, собираясь над домами в бесконечные нити объединяющего городского пространства. Если только шторы, ограничители домашнего смысла, границы, хранящие создаваемое внутри (хоть оно и не меняется от внешнего наблюдения), источники таинственности, не мешают им. Попытка придумывания, что происходит внутри — по обрывкам, вещам, которые лежат на шкафах, частях картин на стенах, обоях — почти всегда заканчивается неудачей. Иногда за стеклянными плоскостями можно увидеть живущего там человека. Это создает более полное впечатление о человеке, чем случайная и мимолетная встреча с ним в метро или на улице. Под комнатным светом человек более трепетный, открытый, естественный, незащищенный, более настоящий и живой — ощущается дыхание, направленность, присутствие смысла. Всё из-за лампы.

Человек, дойдя до противоположной стороны площади, открыл низкую полуподвальную дверь и позвал того, кому нужно синее ведерко с обычной водой, кто понимает только самые важные ему фразы и живет только в открытых дверях, образец ограниченности и уверенности. На скрип легкой и развалившейся двери город отозвался щелчком оконой рамы. В неусмиримом потоке вырывающегося лампового света, задыхающегося в студенистом морозном воздухе, появилась рука, обернутая полосатым шарфом, подхватила горсть снега, подкинула его вверх и звенящий смех понесся навстречу холодной и убивающей ночи. Потревоженные снежинки первую секунду беспорядочно носились в теплых отрывках комнатного пространства, но уже через несколько мгновений нашли в себе силы успокоиться, собраться в единый поток и отправиться далеко вниз, к самой земле, рассказывая по дороге всему свету о своем внезапном и коротком путешествии. Центр мира может быть где угодно, в этого мгновение он был именно тут. Окно захлопнулось обратно, создав маленький ураган, что сразу же отразилось на другом конце света, скинув пару пожелтевших листьев на тысячелетнюю брусчатку мостовой столицы Океании. Листья были молчаливы. Ведь им всё равно нечего было сказать — они не знали, что толкнуло их сброситься вниз с оглушающим шуршанием, но им казалось, что это их собственное решение.

Тот, кого звали не отозвался. Как и в последнии три года. Похоже это была последняя девятая жизнь.

лёд, лимон, мон ли, лёгкое — замри!

одинаково прозрачны: лимон, лежащий вторую неделю в чистой и голубой воде; пространство в 17:о9 в парке, в котором еще остались островки снега, но уже прошел прибивающий пыль, кошениль и частички горящих крыш мегаполисов, дождь; виноград, освещенный восходящим солнцем настолько, что можно видеть расположение косточек внутри него; первое мнение о новом событии в том, что тебе нравится; взгляд крошки гения, когда она только что проснулась; выдыхаемый из лёгких воздух, ставший растрепанным, волнительным, влажным, разреженным, трепетным, сполагоря разлетающийся в окружающей сфере, смешиваясь с капельками воды, черточками запахов и штрихами звуков; океан бурь, альбедо которого равно полному нулю; лебеговы множества; нота «фа»; запах льда и благодарность за первое апреля.

Далекий привет

Рядом со мной шла *. Жуткая смесь ригоризма и непрозрачности. Она всегда была неопределенная и эфемерная. Я не понимал, что в ней есть такого, чего нет в ком-то другом, но так ничего и не нашел. Не запоминалось ничего: ни фразы, ни интонации, ни жесты, ничего. Она была похожей на какой-то далекий привет из прошлого лет так десяти назад, инфантильная, резко отзывающаяся обо всем, что ей хоть немного не нравится. Легко было читать её мысли вот прямо сейчас, даже угадывать о чем она подумает через пять минут. А вот чем она в целом — это было непонятно. И чем она увлекалась я тоже не знал, казалось, что ничем. Она безумно пыталась сделать то, что хочется ей самой. Её мнение казалось для неё самым правильным. Она не думала, когда что-то делала. Иногда она даже не замечала людей вокруг себя. Она сама в себе, самодостаточная и непонятно куда идущая. Ветреная и оказавшаяся совсем не в том городе, который ей подходит. Но в целом она не складывалась в отдельную *. Она была везде и понемногу. Я совсем не видел никакой её уникальности, её сообщения не узнаешь по почерку или по фразам. Уверен, что все, что увлекает меня до дрожи в руках — ей будет просто неинтересно. Мне так хотелось что-то из такого рассказывать ей, но я был уверен, что что-то нестандартное её никак не поразит. Но уверен, что у неё есть принципы, от которых она никогда не отойдет. Она иногда внимательно наблюдает за человеком рядом. Следит за реакцией на вроде бы как случайно сказанные фразы. Она делает все по каким-то своим правилам. Но я совсем не вижу тебя, я не могу запомнить тебя и зацепиться за что-то в тебе.

как правило.

после бури эмоций изнасквозь через тебя всего — спокойствие в груди и тишина в руках. а в голове туман. вокруг все мягко...

она к ней не прибавляет.

меня нет в одном месте. я разнесен по бумагам, фотографиям, блокнотам, телефонным разговорам, сообщениям, впечатлениям, городам, событиям; по пространству и времени.
я не могу собрать себя в одном месте. не могу посмотреть на полное собрание самого себя. я не вижу себя целого и понятного себе. оставляя что-то от себя где-то, я боюсь, что это оттуда пропадет и я потеряю важную часть самого себя. уйдет, пожалуй, столетие, чтобы собрать меня самого по частям отовсюду. найти бы такую большую коробку, куда можно было бы вместить всё, всё. собрать и отнести в безопасное место.

В последнее время...

...я стал часто мерзнуть.

Разные

Разные города.
Разные порядковые номера телефонов.
Разные имена.
Каждый день разный.

А ты, как есть, так и есть.
Постоянна, как английская монархия.

Давай

Давай вечером с тобой встретимся. Давай вчера навечно останемся тут навсегда. Давай вчетверо сложенным листом защищаться, как самым дорогим. Давай вчетвером, считая город и Луну, построим большую башню. Давай в черством куске искать что-то вдохновляющее. Давай просто быть. Давай. Давай. Да. А. Ах.

Сегодня они, а завтра я

Сегодня они, а завтра я.
Я ложусь спать, думаю, представляю, мечтаю, а завтра это будут делать другие.
Сегодня весь мир лежит у моих ног, а завтра я буду лежать у ног мира, у ног Рима, у ног Вселенной, у ног всех мыслей, мечтаний.
Буду появляться в снах тех, кто знал меня и вспоминал меня. Первые сто лет. Сложно только вначале. Потом я растворюсь в сознании планеты, в воздухе, которым дышут все окружающие, в солнечном свете, вся моя квинтэссенция, все мое существо станет неосознанной частью жизни всего-всего. Дуновений ветра, растущих на моей могилей травинок, букв, произносимых всеми, но которые когда-то составляли мое имя, мое истинное имя. Все станет для меня ровным и могущественно-великим. Не будет меня такого, какой я был. Я больше не узнаю границ своего я. Я буду везде, о чем только можно только помыслить. Война, слезы, облака, для которых тоже не будет границ, цветы, эфемерные и хрупкие. Идеи и слова будут жить вечно, пока есть хоть один человек, могущий принять их на себя, стать их поклонником. Убивают всех и все — людей, нации, общества. А идеи остаются жить. Они расцветают, движутся вперед, прыгают с пропасти, не боясь погибнуть. Идеи бессмертны. Они движут всем и вся.

Пройдут года, века, много-много времени. Но то, чем жил, чем я был соберется из частей тех, кто все еще будет тут. Или там. Или здесь. Я буду одновременно и везду и в одном человеке. Нет ничего вечного. Но я расспаюсь на части, на кусочки, на обрывки, которые потом разлетятся на всех и вся. Понемногу я буду везде. Как я целое и предыдущее меня не станет. Но во всей совокупности я останусь собой.

Горизонт

Когда смотришь на горизонт, который далеко-далеко, охватываешь за раз взглядом сотню километров, почему-то в голову приходят идеи неизбежной фатальности, осознание важности мироздания, его нацеленности и оправданности. Как-будто понимаешь, на чувственном уровне, что все не так просто, что все происходящее крайне важно, как и ты сам. Что-то похожее ощущаешь, когда смотришь на фотографии Млечного Пути. А кому важно, чем важно, с какой целью - ничего не знаешь. Просто захлебываешься величием всего этого и просто не можешь подумать, что все это так просто и не имеет цели.

Хотя, вроде как все должно быть наоборот, потому что ты такой маленький, а все такое большое и расстилается на огромные площади. Хотя, как смотреть на все это.

Наверно, чтобы удивить кого-то, надо просто показать ему что-то, намного большее, чем он сам. Чтобы всем собой этот кто-то почувствовал, как он ничтожно мало по сравнению с этим, но чтобы  вместе с тем осознал, что он тоже причастен к этому, окунут по самую голову, живет в этом, но просто не замечал всего раньше, потому что находится внутри и привык ко всему. Или просто из-за своей невнимательности.

Лттл

Лето. Тленно. Латте. Латифундрия. Телефон. Летать. Леденец. Лоренцо Лотто. Трафальгар. Листок.
Лето — как старая желтая книга, с залитыми чаем коричневыми страницами, потрепанным переплетом и погрызенным срезом страниц. Ксилография! — каждое лето одно и тоже, скучное, приторное, навязчиво пахнущее букетами и пыльной пыльцой на пальцах. Творимое каждый год по вырезанной из дерева матрице, которую пора выкинуть за край Земли. В противоположность зима, как инкунабуле.
Ничего интересного, все привычно и отвратительно. Начинается и кончается одной фразой. Рисуется одной и той же гарнитурой, строгим итало-французским антиква, одним и тем же цветовым композиционным строем — от благоволяще-зеленого до изумрудного темно-зеленого, потом к кошенилевому красному через желейный и стеклянный оранжевый и к головоболящему голубому.
С утра сразу жарко, потом горизонт плывет жирной массой в масле с песочными отпечатками ступней и жизней, со склеенными волокнами локонов в причудливых узорах, огибает склоны гор, труб, трамваев, людей, голых плечей, влажных ладошек, белых подолов, пятен движений и улыбок. А дальше поток сгущается, затекает за воротники, манжеты, становится тягучим, ударяющим по мыслям и делающий их тяжелыми, как блестящие на солнце жуки-скарабеи, неповоротливыми, бессмысленными. Потом эти движения сознания случайно, от обжигающего потока ветра, переворачиваются и беспомощно размахивают в воздухе лапками и уже не могут претвориться во что-то жизненное, наполненное водой, подвижное и имеющее право на изменение своей ближайшей окрестности, не могут встать на свои лапки и пойти по своим делам. Что тут скажешь... Больше не думается...

Великолепная трагедия

Эта чертова карусель раскручивается мгновенно. Ложишься, закрываешь глаза и полетело. Перед закрытыми глазами проносится череда ярких, vivid, изображений. Похоже на наркотическое опьянение или на сумасшедшее безумие. Голова немеет, разум окутывается туманом, на губах застывает bienheureux улыбка, ощущаешь легкость движений, можешь придать своему телу любую форму, позволяешь себе непозволительные обычно вещи — выкурить сигарету прямо перед сном, заснуть не обняв подушку как обычно, а положив на нее голову, послушать музыку и даже забыться сразу, без двух или трехчасовых ворочаний в постели.

Даже не нужно укрываться ничем, старая привычка спать «под чем-то» на время куда-то пропадает. И можно лежать и ощущать частью себя холодную льняную или хлопковую ткань, а другой частью потоки воздуха над собой. Без мучительных мыслей, без страха темноты, без всего ужасного. Просто ложишься и засыпаешь...

Так бывает только раз в сто лет. И за 5 минут можешь передумать и решить все проблемы, которые так упорно не решались последнюю неделю... Один великий художник так решал сложные задачи: Сальвадор Дали часто прибегал к методу тарелки и ложки. Сидя на стуле, он засыпал с зажатой между пальцами ложкой. Постепенно хватка ослабевала, ложка падала и ударялась о лежащую на полу тарелку. Возникшие во время дремоты мысли могли быть новыми идеями или решениями сложных проблем. Такое правда случается после двух трех тяжелых дней. А потом они приносят мир. А проснувшись утром, выбираешь, какой из двух прекрасных снов запомнить. Потому что два запомнить не успеешь, а так хочется, чтобы хоть одно видение осталось в памяти. Чтобы было потом чем успокаивать себя, когда надо мной опять, в который раз, сгустится тьма, станет тоскливо, униженно, брошено, холодно, безнадежно и так грустно.

...Когда любое малейшее движение станет отвечать ударом по голове. Глухим и метким ударом. До дрожи в руках, тошноты, боязни света, потери вкуса, оглушающей, пьянящей и изничтожающей все той же боли все там же. Онемевающая и покрывающаяся тонкой нитью льдинок и в то же время горячая и жгучая, горькая, странная, заворачивающая в толстый, звуконепроницаемый холст, головокружительная, фривольная, все себе позволяющая, неуправляемая и не требующая приглашения. Все она.

А потом спокойствие и тишина.

И все снова — она, чертова карусель, спокойствие и тишина. Полная Луна. И так в любом порядке и в любом количестве. И только Луна всегда вовремя, так ожидаема и так предчувственна.

Фотографии

Без чего-то непонятного, сложного, сверхъестественного. Без всякого мусора. Просто вот такое простое и интересное только тем, что оно есть, есть в мире, в памяти, есть у меня... Ворох чего-то близкого, волшебного, пачка фотографий, на которые смотришь и пальцами, щеками вместо окружающего воздуха ощущаешь что-то нежное, мягкое, молочное, матовое, креналиновое, что-то туго обтянутое шелком, мягко дышащее, обволакивающее, льющееся, звенящее... На которые смотришь и понимаешь все, что на них есть, осознаешь каждую строчку, черту, линию, каждую кривую, каждое изменение, каждый взлет и каждое падение. Читаешь, как книгу — шелк, электризованный воздух, белое пространство, ощущение крахмала, россыпи, заснеженности, подкупающее таяние льдинок. Вникаешь, приглядываешься, прищуриваешься, уже в который раз начинаешь съедать себя вопросом, что такого на этих фотографиях, что притягивает, что заставляет по десять раз смотреть на них, листать бессознательно и завороженно, радоваться, когда узнаешь что-то знакомое и чуть не плачешь, когда хочешь узнать — почему так? Что-то удивительно, до боли в глазах, простое, что-то такое ужасно неуловимое, летающее в воздухе, что-то, во что завернуто все ее присутствие. И ясно знаешь, помнишь все ощущения. Знаешь, что почувствуешь, когда дотронешься вот сюда тыльной стороной ладони, или вот здесь, если коснешься носом, или вот здесь, или тут, а может и там...

И принимаешь все, что на них есть. Принимаешь, как необходимое к существованию и обязательное. И думаешь — это же только фотография, это же только копия, откуда такая энергия... Это же кем надо быть, чтобы так вот передавать самое главное, так вот просто объяснять всю себя.

Это что-то такое из тех высоких материй, которые такие хрупкие, но такие проникающие...

Начнем, пока не стемнело

Надежда всей моей жизни... Нет, не так... Громко...
Та маленькая фантазия. Или мечта. Нет, не то... Побольше все это...

А потом мы ворвемся, так, как ветер летней ночью врывается в глаза, когда начинаешь смотреть далеко-далеко за горизонт... Ворвемся и сойдем с ума... («Смотри мир безумен. — А может это мы? »)... Хм, кто себя-то не считает сумасшедшим.

Я не хочу! Почему так дорого... Наверно, раз что-то пишется, то не все так просто...
После третий комнаты, ему что-то показалось странным. Ах да. Тут нет ни одного окна. И все кажется таким — нет, не темным, а светлым. Еще бы. Стены из стекла, а за ним -, да-да, разве не видно, яркая, блестящая, луннозаполненная ночь. Хоть захлебнись в ней.

Ах да, сегодня же не обычный день. Что тут ждать. Кого тут ждать. Спать.

Ремарка

Прыгай вниз, о небо еще никто не разбивался.
Я так скучаю. Так скучаю. Просто без—ум—но.

Того человека, который курит, пишет и держит ручку во рту, а желтые листочки в руке, чаще можно видеть на балконе одного высокого белого дома. Тогда он смотрит на Луну, шевелит губами, ходит туда-сюда по 5 метровому отрезку пространства и все так же курит. В этот момент он думает про «вечное перо» и о том, во что может вылиться его использование.

Нет ничего проще, чем читать его мысли в такие моменты.

Who Will Take My Dreams Away

Дьявола в обыденном и простом его понимании не существует.

Есть только вторая часть той непреодолимой силы, которая несет в себе то темное и ужасающее, которое пугает людей. Только эта часть мирового разума отстаивает простейшие истины Вселенной такими методами и способами, которые кажутся человечеству жестокими и несущими только разрушение и крах. Темная сторона не церемонится с идеями гуманизма, прощения и счастья. Она просто ударяет без предупреждения, без прощения и насмерть, насмерть с провалом в небытие. Она не трогает тех, кто не заслужил её внимания. Она просто наказывает за все промахи. И для этого у нее есть свое оружие, которое идет вразрез с устоявшимся разумом обычного человека. Оно не несет зло, не съедает невиновных. Дьявол не цитадель зла, зло не его цель. Оно его оружие, которым оно управляется чрезвычайно ловко. А человек боится его, как ребенок боится наказания и считает злом все, что он не понимает и что может сделать ему больно. Абсолютно все во Вселенной подчинено единой цели и ничто не может существовать так, чтобы противостоять ей. Все, абсолютно все ведет к одному. Только разными путями, разными способами, разными образами, за которыми стоит все та же Вселенная. И если что-то безраздельно творит зло, то не значит, что оно, зло, - для него самоцель.

Только кто-то видит за Дьяволом предлог для бесчинства и прикрывается его именем для творения для своих целей темных дел, которые к самому Дьяволу никакого отношения не имеют.

И каждый получит и от светлого и от темного именно столько, сколько нужно. Ни одна слеза не проходит мимо внимания Вселенной и ни один темный помысел не проходит мимо Вселенной. Только занимаются этим два разных отдела небесной канцелярии.

Ни одно наказание не случается так просто, как и ни одна частица счастья не дарится на пустом месте. Все счета оплачиваются и закрываются.

Все будет хорошо

Экзальтированные декорации к эфемерно-возвышающим чувствам.

http://www.artlebedev.ru/everything/illustrations/sonika/9802/