мармелад.

Желтый предконец. Люди, пропускающие других вперед перед входом в автобус. Проезд новой станции. Консервирование состояний окружающего мира — воспоминания. Приближающееся чувство снега и льда. Ударит, ограничит горькими расходящимися паутинками землю и корни деревьев. Зеленоватый и белесый отблеск королевы параллельного мира. Пока только солнце и лимонный мармелад в выбоинах городских дорог. Старый запах напоминает о красной куртке и девушке с сахарной челкой и в полосатой зеленой майке. Открывает дверь и улыбается своей гениальностью. Приходит в черном. Как та идеальность. Взяла меня за руку и согласилась бежать со мной и помогать. В рамках сна только за трамваем. И мы успели на него. Где-то между Труда и Ручьева. Далее идут названия остановок по именам людей, которых я никогда не увижу. До этого далеко — огромное пространство. Светлости, мягкости и платформенности.

сложность передвижения.

молоко, густое от излишне работающего компрессора, было наглухо замкнуто в картонной коробке, прослоенной алюминием. мысли о нём быстро и резко врывались в белое пространство и мгновенно вязли в взвеси из жиров и сывороток. так же этот день, после дождя, отдавал содой, настойкой из тополей и молочной нетронутостью сознания. сладкая амальгама горизонта ослепляла мысли и склеивала неуклюжие движения. наш старый знакомый ветер решил действовать быстро и по инструкции. влил в молоко утра северного ветра, пачку крупной соли и пару пакетов концентрированного тумана. всё взлетело и повисло в воздухе взвесью кислого, мутного, костно-белого, терпкого наваждения. оно залилось во все комнаты и дома города. она проснулась.

холод просыпающегося города. в путеводителе было ясно написано, что город портовый. но ничего не было видно сквозь порошковое покрывало острых снежинок. влага, выдаваемая самым легким и хрупким человеческим органом, кристаллизовалась в воздухе уже на лету. собираясь в острые геометрические фигуры, они падали к ногам за ровно одну целую тринадцать сотых секунды. сознание не отличало утро от вечера. был просто город. надо было прорваться. он уснул.

умрите меня, громкие улицы; держите, меня ниспадающего.

после написания текста, я обхватываю написанные буквы через квадратные и пластиковые клавишы ноутбука. так же, как обнимаешь спящего человека через одеяло или ощупываешь через шарф свои легкие, источник полёта и внутренний кусочек неба.
вертишь, рассматриваешь, стараясь не уронить и не рассыпать. как хрустальную люстру с тысячью подвесок, которую сняли для чистки от пыли, месяцев, взглядов и слишком накопившегося в ней искусственного света, который уже начинает проступать капельками масляной и бледно зеленоватой горечи.

Вы во сне волновались за меня

Меня всегда забавляло это «думаешь?».
Да, думаю.
Конечно...
И желаю вам пыла и увлечённости.

Вы во сне волновались за меня, наверное.
Делать с телом...
Отвратительно.
Кто всё это придумал?
Зачем тело остается потом пустым?
Я не пойму никогда.

Самые главные вещи — не вещи

Боязнь и страх темноты становится всё более явной фобией. Даже свет не всегда помогает. Когда ты стоишь в полной темноте и видишь отблески ночного города вдали темного коридора, то может показаться, что свет зажигалки может спасти. Только светлее становится в одном сферическом метре от ее огня, а дальше, ослепленный ярким близким огнем ты перестаешь видеть вообще что-либо. Это локальное, не приносящее спасение в далеком, решение. Пусть лучше везде будет равномерно темно, пусть будет везде страшно и смешно, чем чуть лучше здесь и сейчас, и притворно тошно через тот же метр. Только огонь уже догорает, и тебе было спокойно, пока ты не осознал всю комичность и безысходность. Пытаешься вглядываться дальше, чем десять твоих шагов, но яркий огонь быстрого решения рядом с тобой не дает вдохнуть глубже и убедиться, что ничего в общем-то тебе и не грозит.
И вот в этот самый момент, когда пытаешься запомнить всё это, чтобы донести до мягких черных клавиш ноутбука, выключается автоматическое освещение, и свет, итак еле доносящийся до тебя из за приоткрытой двери, полностью исчезает. Становится действительно темно. И в этот момент ты знаешь, лучше своего имени знаешь, что единственное, что нужно сделать, это сделать шаг в темноту, чтобы тебя заметил датчик движения. Но за горло схватывает подлая удушающая темнота, мышцы цепенеют, становится тревожно и невыносимо. И неимоверным усилием делаешь выпад вперед, стараясь не делать шаг вперед, потому что неизвестно как изменилась окружающая действительность за эти короткие секунды. И делаешь максимально далекий взмах рукой. Да, механический датчик уловил твой пульс и твою наполненную жизнью руку. Становится светло. Становится тепло.
Вся трагедия длилась меньше минуты. Но развернула в сознании все воспоминания, результатом которых была одна и та же ошибка. Одно и тоже решение проблемы локально, на текущий момент, на вот только сейчас. А когда это доходило до сознания, было уже совсем поздно что-либо менять. Когда наступал рассвет и становилось светло, уже было не восстановить сожженных ночью в панике всех ценных бумаг, всех чувств и всех жизненно необходимых днем вещей. Ты сжег их ночью, спасаясь от темноты. Но в больное сознание не пришла та мысль, что рассвет придет в любом случае, в любом случае тебя настигнет яркий солнечный живой свет. Надо было только ждать. А не сотворять жалкое подобие ручного солнца из подручных средств, целью которых никогда не было (и не будет) быть теплом и светом. Ты и отнял у вещей их цель и смысл, и не смог заменить ими того, чего хотел.
Вот только считается, что солнце взойдет не смотря ни на что. С солнцем проще. Миллионы лет оно не подводило и ему можно доверять. Ему не свойственно человеческое. Оно постоянно.

Королева

Королевы не плачут. Королевы не лгут. Королевы ждут своего Короля, который просто задерживается и опять в военном походе против самого себя — versus alter ego. Крестовый поход против своего alter ego — это так противоречиво и трюизматично. Портпледы уложены, закат заливает томным и густым светом твои плечи, твои руки не здесь, а сладкое пирожное (еще его зовут просто тортом) уже в который раз находит в сумке ложку и смеется до боли в скулах, судорожно, уничтожающе смеется, до того самого момента, когда пароксизмы спадут до своего минимума, пытаясь утонуть в своем экстремуме. Падают-падают-падают, а потом, со скоростью, присущей лишь экспоненте, проваливаются резко вниз до бесконечности. И чем ближе к заветной точке, тем все ниже и ниже. А после этой точки сразу сумасшедше вверх до ∞. Тут математики увидят лишь неустранимый разрыв второго рода, где по оси икс частота воспоминаний, а по оси игрек неустранимость ужаса - чем ниже, тем он тяжелее, а асимптота - это то, что в этом человеческом мире называется расстоянием, преодолев который мы из бесконечного ужаса попадем в бесконечное счастье. И тот ужас, который овевает героя, когда он думает о том как много придется потратить эфемерных красок для рисования и реставрации картин воспоминаний поверх пыльного холста обыденности, пахнущего нафталином, становится тем движущим аффектом, который уничтожит все в прах, низвергнет в подземелье и герой будет спокойно и сладко счастлив. И тут его начинает душить то самое расстояние, от которого он задыхается в пароксизмах острого недостатка такого родного и фатального присутствия Королевы. А потом он в который раз подписывает договор с самим с собой и скрепляет его откровениями с теми, кого он пытается считать близкими душами. А потом эти откровения жгут Короля, как вечерний закат. И Маленький Принц стоит рядом и ворошит свои пшеничные волосы. А потом герой, он же Король, вспоминает, что это он и есть и его уносит в бездну. А потом Doxylamine вступает в свои права, очерчивает своими крыльями границу сна Короля и сон приходит как великий спаситель, а при ежедневном утреннем воскрешении он хватается за то, что его спасает encore une fois, пока функция, о, как это ужасно, не приблизилась к своей асимптоте слишком близко, смертельно близко. И так будет 60*60*24*365 секунд. Пока король не улыбнется и не скажет, глядя в безумно не определенные глаза Королевы цвета лунного камня и нежности, "я тут навсегда". И то место, где это будет сказано, станет святым для их короткой жизни...

Просто кто-то нарисовал эту любовь, и если он не дорисует её до конца, то это будет масляной эпитафией на могиле Маленького Принца. Огромным, недорисованным некрологом, который станет его, того самого кого-то, крестом. Ведь ты меня слышишь, кто-то?

Почти Король, Маленький Принц с образом Королевы.

Kernel panic

Иногда засыпаешь и не можешь проснуться. Осознаешь, что спишь. Знаешь, где находишься, ощущаешь, в каком положении лежишь, чувствуешь, что происходит вокруг. Но не можешь проснуться. Просто не можешь открыть глаза и встать. Делаешь безумные попытки вырваться и... все бесполезно. А потом резко падаешь в какую-то пропасть, резко переворачиваешься и просыпаешься. Думаешь, что все снилось, а потом все вспоминаешь и думаешь — а что это было? И ходишь весь разбитый час. Ничего не можешь делать. Голова болит. И проживаешь час, не зная куда себя деть и чем заняться. Просто не находишь себе места. Или после пробуждения окончательно просыпаешься уже в трамвае, который везет тебя в университет и не помнишь какой это номер трамвая.
Или видишь сон, свои похороны. Не знаешь, что спишь. Пока наблюдаешь за собой, внизу, мертвого, медленно просыпаешься. Просыпаешься и думаешь — я был мертв во сне. Какая жалость, что это сон. Как же хочется правда спать без снов и быть в покое. Подходишь к окну, открываешь и думаешь, сейчас прыгну и сон станет явью. Забираешься на подоконник, хочешь уже сделать шаг вперед и тут просыпаешься. Да-да. Первый раз проснулся во сне, вспомнил свой сон во сне, а потом проснулся еще раз. Знаете, так весело просыпаться два раза.
Или просыпаешься утром и не помнишь ни одного момента из снов. Хотя чувствуешь, что что-то снилось. Что-то такое странное, сардоническое, сумасшедшее, фантасмагорическое. И не можешь вспомнить. Потом медленно проходит день. И происходит какое-то событие, необязательно явное, простое какое-то стечение состояний окружающего мира, чья-то случайная фраза, случайное движение, чей-то маленький жест, какое-то веяние. Доли секунды. И эти доли секунды неуловимо связаны, часто даже совпадают с тем, что снилось. И сразу, как вспышка молнии, вспоминаешь весь сон, до мелочей, до запахов, до прикосновений. Замираешь на несколько секунд, смотришь в одну точку и осознаешь все, что вспомнил. А тем, кто рядом говоришь — нет-нет, ничего, просто у меня такая привычка сидеть и смотреть в одну точку.
А бывает, что в первую минуту после пробуждения все помнишь. А через минуту все забывается и уже нет никакой возможности вспомнить все это. Как бы потом ни старался и не напрягал память. Ходишь, улавливаешь вокруг происходящие события, прислушиваешься, ловишь запахи, внимательно следишь за всем, но ничего уже не напомнит это чертов пропавший сон.

А еще мои сны сбываются. Только не все. События тех, которых ты боишься и не хочешь, что бы они случились наяву, обязательно сбудутся. С облегчением просыпаешься, думаешь — hourra, это же сон. А он потом берет и сбывается до мелочей, до личностей, до обстановки. Такое было 3 раза.
А вот те, в которых ощущаешь счастливым, сон, из которого не хочешь уходить, сон, который так приятен и так нежен для тебя — никогда не сбудется. Ни один не сбылся.