телеграмма дошла.

это были бревна, связанные цепями. старые, иссиня-зеленые куски дерева, выглядящие как целые отрезки стволов. цепи связывали две полости. в одной была, например, она, наряду с остальными похороненными с этого двора, но каждый, конечно, в своем дереве. а во втором было пусто. вот и всё. трепет перед открытием, желание наконец вживую увидеть, конечно, уже неживую её. увидел, размотался на день и как будто стал свободен. наконец.

половина всех цветов мира.

Половина всех цветов мира — морские. Все остальные оттенки — чтобы хоть иногда отвлекаться от воды и бесконечности.

Память обладает странными свойствами. Каждый раз вспоминая все прошедшее, невольно добавляешь к этому эмоции настоящего. Обостряешь всё вспоминаемое — и уже запоминаешь всё в новом виде. Или в более красивом и мечтательном, или в более ужасном. Через несколько лет уже и не вспомнишь, как всё происходило на самом деле. Проходите в кабинку и раздеваетесь до души, до самой живой мякоти. И в память вам останутся кусочки слепящих фотографий, спрятанных за хрустящей молнией вспышки, ослепленные глаза, с плывущими перед ними кругами и образами, трясущиеся от напряжения руки и бумажные кусочки, по толщине больше похожие на картон или билеты в кино, на которых находится постороннее видение происходящего. В голове, где-то в глубине темного вечера твоих мыслей останется другой образ, картина по другую сторону берега, а берега, как известно, равноценны и даже не понятно, где левый, а где правый берега. Это как посмотреть. Седьмого у тебя был очень холодный поцелуй, который отдавал снежинками, но согревал не меньше, чем тягучий и густой чай, в котором столько сахара, что если его вытащить из чашки и сложить на столе, то получились бы огромные горы, переливающиеся в теплой и желтой кухонной лампе. Не как снег, который даже в свете свечи или старой мотоциклетной фары, всегда отдает неимоверной белизной, как вечное сознание. С утра, когда ты только просыпаешься — весь день чистый, в нем призрачно присутствуют только сны, если у тебя хватило сил их запомнить. К вечеру от всего это белого передела остаются иногда только проталины и цветы, а иногда только черная земля. Но чаще всего остается нечто, похожее на последствия огромной катастрофы-метели, которая относит часть во вчера, а остальное отдает в соседние разделы — запахи, пространства, прикосновения. Оттуда приходит некто и своими длинными крыльями очерчивает на твоем поле то, что ему хочется. Каждый день изменяется список того, что хотелось бы сделать. И изо дня в день остаются неизменными только несколько пунктов — забраться на маяк, увидеть океан, поработать баристом в кофейне и отправиться в путешествие одному. Но в мире столько всего на двоих — столики в кафе, диванчики в кино, места в троллейбусе или автобусе. В этом плане московский трамвай очень склонен к одиночеству, слишком много я видел трамваев, в которых нельзя сесть рядом.

Когда нечего вспомнить или не хочется ничего вспоминать, то я представляю птичью стаю. Если перестать её кормить или ей станет слишком тесно, то она разлетится. И чем больше было птиц, тем сложнее будет собрать их всех обратно. Иногда даже невозможно. Потому что, кто знает, где окажется каждая птица и уже никто не сможет найти их всех. Птичья стая — это воспоминания. Они наполняют тебя, постоянно перемешиваются. Воспоминания всегда меняются. Каждую секунду. И вот тогда начинает казаться, что ты никто и ничто, потому что не можешь окинуть внутренним взглядом всего себя, понять, кто ты есть на самом деле и осознать свое прошлое. Человек это не то, что вы видите перед собой. Человек — это огромный ворох всего, что успел сделать за свою жизнь. Мне не хватает знания не моего, но похожего на меня, прошлого. Нравится идея, что кто-то из родных мог жить теми же снами и фразами, как и я. Вдруг им приходили такие же идеи и такие же мысли. Вдруг они делали похожие поступки и ошибки. Но этого, уже к сожалению, я никогда не узнаю. Как и много всего. Сегодня шел по городу и всматривался в лица прохожих насколько хватало моего плохого зрения. В какой-то момент начинаешь ощущать связь между собой и городом, показалось даже, что мы начали дышать в одной тональности — ожидаешь встретить знакомых людей, увидеть знакомые места, ловишь привычные запахи, которых тут никогда не должно было быть и никогда не будет. Когда ты просто идешь по городу, то, наверняка, тебя украдкой кто-то читает. Книги в твоих руках, слова, признания, улицы, свои-твои ладошки, хотя как свои, все же только твои, взгляды, небо и движения. Прочитай и меня, моя неуверенность. Пожалуйста. И уходи. Выкинь все и уходи.

Оставь этот мир в покое. Не забирай ничего, кроме впечатлений. Стань небом для любимой птицы. Научись иногда замечать очень обыденные вещи. Например, касание обувью пола, шелест одежды, привычные поверхности. Случается, что всё такое простое складывается так, что становится необычным, подробным и несущим что-то сверх неестественное. Как в солнечной полосе, пробивающейся сквозь листья в шесть часов вечера в сентябре месяце, проваливается весь смысл мира. Представляешь? В нежной, нервной, тоскующей полосе света до тебя долетает осознание причастности ко всему миру целиком и сразу. Пожалуйста, не смейся сильно, когда будешь это читать. Потому что я устал. Устал так сильно, что мне тяжело носить даже наручные часы. Вот в такие моменты надо попробовать полетать — всё просто, надо только зажмурить глаза, и прыгнуть, даже просто стоя на земле. И на сотую долю секунды, уверяю вас, вы ощутите полет. Впрочем, перед этим надо потренироваться. В конце концов можно дойти до такого же ощущения, как во сне, когда мы падали с воздушного шара прямо на облако деревьев. Нам не оставалось ничего сделать, кроме как просто обняться.

умрите меня, громкие улицы; держите, меня ниспадающего.

после написания текста, я обхватываю написанные буквы через квадратные и пластиковые клавишы ноутбука. так же, как обнимаешь спящего человека через одеяло или ощупываешь через шарф свои легкие, источник полёта и внутренний кусочек неба.
вертишь, рассматриваешь, стараясь не уронить и не рассыпать. как хрустальную люстру с тысячью подвесок, которую сняли для чистки от пыли, месяцев, взглядов и слишком накопившегося в ней искусственного света, который уже начинает проступать капельками масляной и бледно зеленоватой горечи.

лёд, лимон, мон ли, лёгкое — замри!

одинаково прозрачны: лимон, лежащий вторую неделю в чистой и голубой воде; пространство в 17:о9 в парке, в котором еще остались островки снега, но уже прошел прибивающий пыль, кошениль и частички горящих крыш мегаполисов, дождь; виноград, освещенный восходящим солнцем настолько, что можно видеть расположение косточек внутри него; первое мнение о новом событии в том, что тебе нравится; взгляд крошки гения, когда она только что проснулась; выдыхаемый из лёгких воздух, ставший растрепанным, волнительным, влажным, разреженным, трепетным, сполагоря разлетающийся в окружающей сфере, смешиваясь с капельками воды, черточками запахов и штрихами звуков; океан бурь, альбедо которого равно полному нулю; лебеговы множества; нота «фа»; запах льда и благодарность за первое апреля.

шерсть в бумажных стаканах.

шерстяной отрывок тихо отделился от происходящего и медленно поплыл в сторону садящегося за край мира солнца. его наэлектризованные края создавали вокруг него яркое и светящееся поле. осень оставалась в этой комнате уже несколько месяцев, ничего не подозревая о календаре и наклоне оси вращения.

начинание потери ощущения реальности наступает всегда одинаково — грезится солнечной осенью с терпким запахом яблок и желтой травы; солнечными полосками сквозь незапланированные оконные коридоры; запахом и видом белых и холодных стен, блестящих невыкрашенными промежутками сквозь отваливающиеся пласты краски. сквозь такие провалы в цвете стен иногда видятся далекие, пахнущие мятой и вереском пространства, окруженные высокими и тонкими деревьями, которые отбрасывают редкие по отношению друг к другу и местами пересекающиеся тени, похожие на сеть трамвайных путей на выезде из брошенного депо. мне видится, как я падаю с лестницы; меня зовут, что одномоментно создает ощущение необходимости меня и отсутствия в месте, где я намного больше значим и невыносимо нужен. что-то внутри начинает тянуть вниз; притягивать к якорькам, которые, правда, давно мертвы. например, картинки. я искал их вокруг себя последние несколько часов. они ни о чем и ни о ком. но они мне кажутся близкими и теплыми. хочу распечатать их и повесить на стену. для это не понадобится даже клей. стена настолько холодная, гладкая и студенистая, что всё, что прислоняется к ней, уже никогда не отпускается ею. чтобы начало тошнить наизнанку от ежедневного вида этих картинок, которые уже никто и никогда не сможет отделить от стены, которая никогда не перестанет отделять меня от всего остального.

смотрю на имя своё в подписи и не узнаю его. меня зовут как-то по другому. мне не 25 лет. не помню где я живу и кто я. сейчас, вокруг, из действительного окружения, нашел только одно, что я считаю своим и близким. это воздух. sensus veris. понимаешь, я везде, я вокруг и я ничто. яблоки, солнце и XIX век. тошнит даже от воды. я не могу принять ничего материального, я эфемерность, меня убивают простые и обычные слова. хочу выйти на улицу и отпустить себя по ветру, чтобы он унес меня в сторону того места, куда уезжали машины в деревне и куда улетали серебристые  и легкие самолеты. я никогда там не был. иду сейчас и чувствую, как под моими ногами скрипит кафель, чувствую каждый окружающий атом, безнадежно проваливаюсь и растворяюсь во всем происходящем вокруг. хочется кричать от того, что всё звучит слишком громко и ясно, даже слышу как течет свет из ламп и я могу просто мгновенно пролететь по всем уровням всего окружающего меня мира; примерно как мне иногда кажется, что я узнаю в лицо всех пассажиров поезда, которые проносится мимо меня в метро. я — наэлектролизованная волна, везде проникающая и путающаяся в сложных комбинациях и переплетениях событий, тысячу раз переворачивающаяся через голову, вертящаяся в ураганах и приступах этого мира, сотни раз ударяющаяся о стенки и границы и в итоге выброшенная на обочину этого потока, где волна перестает быть волной — она может существовать только в движении, только в общности, только в непрерывной связи со всем остальным. выпадая из потока, она превращается в молчаливую и долго тянущуюся тишину, липкую и звонкую, как пустая жестяная ёмкость (которая ждёт, только того, что пойдет крупными каплями свинцовый дождь и стук капель стекляруса по дну этой ёмкости разбудит новые смыслы и веяния нового, только что родившегося, мира).

от нее [, от такой тишины,] хочется спрятаться в бумажном, шуршащем стакане из коричневого, хрустящего и надломанного по верхнему краю картона, наполненном шерстяными клубками и спутанными войлочными обломками — беспощадными убийцами отголосков и эха; хочется спрятаться в недопитом тобой и остывшем чае, которые уже всей по своей поверхности, соприкасающейся с окисляющим её воздухом, подернулся тонкой пленкой, которая от движения ложки разбивается на части, как льдины под ледоходом. остывающий чай должен становится темно-темно синим, как лес в первый день весны, и, постепенно теряя плотность и массу, превращаться в атмосферную и легко пахнущую полоску воздуха, которую пришлось бы очень и очень долго пытаться разогнать беспомощными взмахами рук. если смотреть от двери, то на фоне окна и ярко голубого светового потока от него мы смогли бы видеть янтарно просвеченный сгусток бывшего чая, высящегося в воздухе и похожего на звонкую, гулкую, хрустальную и далекую галактику, неоднородную по прозрачности, с вкраплениями созвездий чаинок, безвкусный на ощупь и слегка, почти незаметно, упругий и отдающий обратно ответной силой, если в размаха ворваться в него рукой и попробовать разогнать. как вода — безвольно опущенная в неё рука начинает тонуть, а резкий удар распластанной ладонью отдает колющей в сотне точек болью и безнадежностью навыворот.

через некоторое время, лет через 1оо, на стол, подоконник, кариатиды, консоли, цветы (высохшие и пропавшие из живых, ломкие и трепетные), фортепиано, полки, лестницы, книги (последние читатели которых уже умерли, а люди стали бессмертны) ложится тонкий слой лимонной амальгамы, собранной из остатков бывшего чая, из останков и последствий облачной туманности, из разговоров, которые она слышала, и музыки, от которой она вздрагивала и дрожала. слой легко сдирается поверхностным движением пальца, но никогда уже с него не стирается, оставляя за собой терпкий запах, обязанный и подвластный давней горячести воды и накипи, взъерошенным клубам пара над чайником и тёплым рукам, когда-то его приготовившим.

внешнее безумство ради внутреннего спокойствия.

сегодня мне нравятся неестественные позы. сесть подальше от стола и тянуться к нему, сильно наклониться над блокнотом, прислониться в метро двери не так, как обычно. и много-много еще всего. ходил курить; на обратном пути резко открыл дверь и меня всего обдало потоком воздуха. сразу подумал, что ты примерно тоже самое для меня — ты обрушиваешь на меня поток нового и хорошего. я его не всегда улавливаю, но я чувствую его.