к-ны л-ни

коты не понимают мачты электропередач.
мне даже знаком один ничего не видящий кот. ему приходилось окружать себя колокольчиками. они задевали всё окружающее и звенели. с их помощью кот мог ориентироваться между препятствиями.

некоторые думают, что для этого нужны вибриссы. но они созданы только для понимания, сможет ли кот пройти через узкий проход. если они касаются краев стен или прутьев решетки, то идти дальше не стоит. вибриссы зависят от размеров кота, его габаритные огни в пространстве.

стылое пространство другого балкона. облако пара движется медленно — из дыхания, умирания. с остановкой на плоскости некрыла, стекла. 

вода из самого красивого органа, стекает внутрь водопадами в бархатном рыхлом молчании.

и пальцем размашисто, как в рецепте, — 3 раза в день — вспоминать, проглатывать, тянуться и рваться. всесторонне. к тебе.

она к ней не прибавляет.

меня нет в одном месте. я разнесен по бумагам, фотографиям, блокнотам, телефонным разговорам, сообщениям, впечатлениям, городам, событиям; по пространству и времени.
я не могу собрать себя в одном месте. не могу посмотреть на полное собрание самого себя. я не вижу себя целого и понятного себе. оставляя что-то от себя где-то, я боюсь, что это оттуда пропадет и я потеряю важную часть самого себя. уйдет, пожалуй, столетие, чтобы собрать меня самого по частям отовсюду. найти бы такую большую коробку, куда можно было бы вместить всё, всё. собрать и отнести в безопасное место.

самолет.

Яблоко подумало — сделать бы такое вещество, которое бы мгновенно из топлива синтезировало что-то не горящее. Знаешь, что падаешь, — взял и превратил топливо, например, в сахарную вату. Приземлились, поели такие и все живы.

Самые главные вещи — не вещи

Боязнь и страх темноты становится всё более явной фобией. Даже свет не всегда помогает. Когда ты стоишь в полной темноте и видишь отблески ночного города вдали темного коридора, то может показаться, что свет зажигалки может спасти. Только светлее становится в одном сферическом метре от ее огня, а дальше, ослепленный ярким близким огнем ты перестаешь видеть вообще что-либо. Это локальное, не приносящее спасение в далеком, решение. Пусть лучше везде будет равномерно темно, пусть будет везде страшно и смешно, чем чуть лучше здесь и сейчас, и притворно тошно через тот же метр. Только огонь уже догорает, и тебе было спокойно, пока ты не осознал всю комичность и безысходность. Пытаешься вглядываться дальше, чем десять твоих шагов, но яркий огонь быстрого решения рядом с тобой не дает вдохнуть глубже и убедиться, что ничего в общем-то тебе и не грозит.
И вот в этот самый момент, когда пытаешься запомнить всё это, чтобы донести до мягких черных клавиш ноутбука, выключается автоматическое освещение, и свет, итак еле доносящийся до тебя из за приоткрытой двери, полностью исчезает. Становится действительно темно. И в этот момент ты знаешь, лучше своего имени знаешь, что единственное, что нужно сделать, это сделать шаг в темноту, чтобы тебя заметил датчик движения. Но за горло схватывает подлая удушающая темнота, мышцы цепенеют, становится тревожно и невыносимо. И неимоверным усилием делаешь выпад вперед, стараясь не делать шаг вперед, потому что неизвестно как изменилась окружающая действительность за эти короткие секунды. И делаешь максимально далекий взмах рукой. Да, механический датчик уловил твой пульс и твою наполненную жизнью руку. Становится светло. Становится тепло.
Вся трагедия длилась меньше минуты. Но развернула в сознании все воспоминания, результатом которых была одна и та же ошибка. Одно и тоже решение проблемы локально, на текущий момент, на вот только сейчас. А когда это доходило до сознания, было уже совсем поздно что-либо менять. Когда наступал рассвет и становилось светло, уже было не восстановить сожженных ночью в панике всех ценных бумаг, всех чувств и всех жизненно необходимых днем вещей. Ты сжег их ночью, спасаясь от темноты. Но в больное сознание не пришла та мысль, что рассвет придет в любом случае, в любом случае тебя настигнет яркий солнечный живой свет. Надо было только ждать. А не сотворять жалкое подобие ручного солнца из подручных средств, целью которых никогда не было (и не будет) быть теплом и светом. Ты и отнял у вещей их цель и смысл, и не смог заменить ими того, чего хотел.
Вот только считается, что солнце взойдет не смотря ни на что. С солнцем проще. Миллионы лет оно не подводило и ему можно доверять. Ему не свойственно человеческое. Оно постоянно.

Каскад — закат

Вот увидишь, все окажется самой правдоподобной и сладкой правдой. Мое сверхнормативное ощущение прежде никогда не подводило меня. Тем более мне еще никогда не снилось, как все заканчивается, а значит я уже точно не носферату, что не может не радовать.

Да что вы, понятно же, что все выше — дрянь та еще и наполнитель.
Я жив и передаю тебе привет.

Si

Если количество проехавших машин будет равно количеству букв в названии этой маленькой улицы, то случится что-то хорошее.

Королева

Королевы не плачут. Королевы не лгут. Королевы ждут своего Короля, который просто задерживается и опять в военном походе против самого себя — versus alter ego. Крестовый поход против своего alter ego — это так противоречиво и трюизматично. Портпледы уложены, закат заливает томным и густым светом твои плечи, твои руки не здесь, а сладкое пирожное (еще его зовут просто тортом) уже в который раз находит в сумке ложку и смеется до боли в скулах, судорожно, уничтожающе смеется, до того самого момента, когда пароксизмы спадут до своего минимума, пытаясь утонуть в своем экстремуме. Падают-падают-падают, а потом, со скоростью, присущей лишь экспоненте, проваливаются резко вниз до бесконечности. И чем ближе к заветной точке, тем все ниже и ниже. А после этой точки сразу сумасшедше вверх до ∞. Тут математики увидят лишь неустранимый разрыв второго рода, где по оси икс частота воспоминаний, а по оси игрек неустранимость ужаса - чем ниже, тем он тяжелее, а асимптота - это то, что в этом человеческом мире называется расстоянием, преодолев который мы из бесконечного ужаса попадем в бесконечное счастье. И тот ужас, который овевает героя, когда он думает о том как много придется потратить эфемерных красок для рисования и реставрации картин воспоминаний поверх пыльного холста обыденности, пахнущего нафталином, становится тем движущим аффектом, который уничтожит все в прах, низвергнет в подземелье и герой будет спокойно и сладко счастлив. И тут его начинает душить то самое расстояние, от которого он задыхается в пароксизмах острого недостатка такого родного и фатального присутствия Королевы. А потом он в который раз подписывает договор с самим с собой и скрепляет его откровениями с теми, кого он пытается считать близкими душами. А потом эти откровения жгут Короля, как вечерний закат. И Маленький Принц стоит рядом и ворошит свои пшеничные волосы. А потом герой, он же Король, вспоминает, что это он и есть и его уносит в бездну. А потом Doxylamine вступает в свои права, очерчивает своими крыльями границу сна Короля и сон приходит как великий спаситель, а при ежедневном утреннем воскрешении он хватается за то, что его спасает encore une fois, пока функция, о, как это ужасно, не приблизилась к своей асимптоте слишком близко, смертельно близко. И так будет 60*60*24*365 секунд. Пока король не улыбнется и не скажет, глядя в безумно не определенные глаза Королевы цвета лунного камня и нежности, "я тут навсегда". И то место, где это будет сказано, станет святым для их короткой жизни...

Просто кто-то нарисовал эту любовь, и если он не дорисует её до конца, то это будет масляной эпитафией на могиле Маленького Принца. Огромным, недорисованным некрологом, который станет его, того самого кого-то, крестом. Ведь ты меня слышишь, кто-то?

Почти Король, Маленький Принц с образом Королевы.

Катализаторы

То, что нас не убивает, делает нас сильнее. Или убивает, но медленно. Но тоже делает сильнее. Значит, все, что есть - делает нас сильнее. Тогда что нас убивает? Ничего. Мы просто бессмертны.