Письма

Столько пыли на книгах и мебели, консолях и подоконнике.
Можно писать письма, рисовать картины и просто забавляться.

Curriculum Vitae

Кто ж виноват, что я человек ветра, что все, что я делаю зависит от положения звезд, от Луны, от направления ветра, да черт знает от чего... Что я не могу делать то, что хочу. Что чтобы что-то начать нужно хоть чуток энергии. Когда есть силы я могу спать 4 часа в сутки, могу рассказывать интересные, только мне такому маленькому, вещи, могу улыбаться, могу делиться своими горстками нежности, рисовать свои мысли, рассыпаться фразами, могу работать, могу хоть что-то творить. А потом наступает упадок и ничего не получается делать, даже просто сказать два предложения, даже просто набрать номер, даже просто улыбнуться и просто встать с постели. Что может начать душить все та же боль. Нет, не сильная, еле заметная, но подчиняющая себе. Что даже одно лишнее движение, даже полоса света, даже звук шагов кошки выводит из себя, что просто хочется рвать на себе волосы от собственного бессилия. И для какого-то действия надо сначала накопить энергии, которая потом тратиться так беспощадно, как песок сквозь пальцы.

И нет никого рядом, кто мог бы поделиться со мной своим присутствием. И, знаешь, так получается, что начинаю говорить сам с собой. Кто ж виноват, что когда мне нужен близкий человек, то его нет не то что рядом. Когда просто хочется громко-громко помолчать с кем-то.

Кто ж виноват, что я живу в своем времени. Что, буквально через неделю без учебных занятий и рабочих будней, я просто забываю дни недели, не помню числа, сплю два раза в сутки и 24 часа проходят для меня как два дня. Что забываю, где оставил свои очки, забываю посмотреть номер трамвая, забываю, что было вот только два дня назад и не вспомню, пока мне не напомнят, забываю имена, лица, события. Что никогда сам не запомню дату и время какого-то важного события. Что многие вещи мне надо записывать.

Кто ж виноват, что иногда я ничто потому, что рядом со мной ощущение физического неравновесия. Ощущение выворачивания себя наизнанку, цены каждого движения, тяжести каждой мысли и нежелания быть в сознании еще хоть секунду. Обволакивающая черная материя отупляющего осознания, что еще немного это низко и слабо реющей боли, которой почти и нет, которая почти незаметная, но своим маленьким телом давящая и поражающая и удушающая. Иногда просто хочется удариться о стену, чтобы погасить это слабую боль чем-то сильным. По-крайней мере, останется сильное, ударяющее и неприятное ощущение, и главное в нем будет то, что я буду точно знать, что оно пройдет. Буду примерно знать через сколько времени, буду знать как уменьшить урон от его присутствия, как сделать ее существование менее тяжелым.

Кто ж виноват, что я ужасно боюсь быть лишним или не во время. Маленький детский синдром. Когда нигде и никому не был нужен, когда ничего не мог сделать, не знал того, что знали все моего возраста. Что мне было неинтересно то, что увлекало их. Ужасная, паническая боязнь оказаться не там, где надо, помешать своим звонком или присутствием. Даже маленький жест, движение, черточка, точка может напомнить, что тут не моя территория, что тут другие, которым я отношусь лишь через эфемерное понятие "друг", "знакомый", "гость".

Кто ж виноват, что даже ощущение на час, что меня оставили, ввергает меня в ужас, заставляет бесцельно ходить по квартире и думать, думать, думать. Что даже маленькая мысль о том, что то, что было вовсе не моим или понимание того, что о ужас, я это потеряю, просто убивает меня.

Что иногда я противоречив, что хочу больше, чем мне можно хотеть. Что прощаю себе то, на что обижаюсь, если это сделает кто-то другой. Но никто и никогда не поймет все мои мотивы действий, все мои подтексты и заметки на полях. Никто и не хочет. Главное понять во мне обычные мелочи и бытовые мелочи — что люблю есть, что люблю читать, что снится, о чем я думаю и чем занимался весь день. Потому что никому неинтересно и не нужно все остальное.

Все мои странности воспринимаются только как, вероятно-несомненно, желание показаться не так как все, выпасть из серой толпы обычных и попасть в не менее скучную смешную толпу необычных и сумасшедших. Все мои выпады, конечно, принимаются как гордость, амикошонство, фиглярство, нежелание идти на контакт, замкнутость, издевательство и насмешку, а еще эгоизм и эгоцентризм. Да, я живу в своем мире, но он, отнюдь, крутится не вокруг меня самого, а вокруг моих мыслей, моих желаний и моих мечтаний, моих творений и прочего, прочего, прочего.

Кто ж виноват, что жить приходится под девизом aut bene, aut nihil. Что не могу признать никой полумеры в чем-то, согласится чем-то владеть только отчасти и в какой-то мере, отличной полной.

Кто ж виноват, что мои письма это только интересные истории, наполненные смыслом фразы, красивые решения и полет фантазии. Все, что угодно, но только не записки из заключения, не крик о помощи, не желание вырваться из круга насмешек, непонимания, одиночества и меланхоличной и мятной депрессии.

Кто ж виноват, что я так наивно верю каждой маленькой фразе. И что никто не воспринимает мои слова на необходимом мне уровне серьезности. Их сначала надо прокричать, громко-громко, на пике эмоций, на разрыве голосовых связок, прокричать резкими и грубыми фразами.

И все истории о противоречиях, о внутренних конфликтах воспринимаются всеми лишь как книжные истины, как эталонные тексты, которые, о, да, несомненно, имеют место в мире и в ком-то, но это место в мире и этот кто-то не может быть рядом со мной. Это есть, но не тут, не в моем доме, не в моей жизни, не на моей планете и не в мое время. Человек может согласиться с любым чудом, с любой сказкой, с чем угодно, но с тем условием, что это будет не с ним и он этого не коснется. Присутствие чуда и сказки рядом с собой человек не воспринимает. Это еще что. А вот то, что человек может реально убивать сам себя из-за чего-то, терзаться из-за мелочи, что даже что-то незначительное и ничтожное может значить для него в тысячи раз больше, чем для других — это уж простите, увольте, оставьте. Так не бывает.

Кто ж виноват, что я вот это пишу, этот прямой эфир из сознания и уже не помню для чего начал, что хотел сказать, о чем написал выше и что напишу через одну, две, три секунды. Это как взять длинную ленту, с отрывками фраз, текстов, рукописей и вести по ней лучом фонаря. Свет будет вырывать куски, которые будут оторваны от предыдущего видения и никак не смогут предсказать будущие слова. А лента длинная. Очень. А потом все увиденное будет проваливаться в бездну, которая потом, как думал Ницше, начнет смотреть на тебя. Несомненно. Фонарь движется быстро и все запомнить и понять нельзя. Только отрывки, только кусочки, только маленькие радости внезапного понимания одной фразы и огорчения, что тут же проплыло десяток похожих, но разных фраз. Но что они значили, что в них было, даже цвет чернил и форма букв — все испаряется, как туман после дождя. Пропадает и даже не знаешь в каком направлении и в чьи объятия все проваливается.

<...>

Ripped

Открываешь дверцу и одеваешься в толпу выбегающих навстречу к тебе фраз. Оглядываешься по краям доступного пространства вокруг физической трехмерной фигуры. И что же видишь. Маленькие клубочки — черные, спокойное, гордые, одинокие; они принадлежат мыслям, неосторожно подуманных проходящими давным-давно тут людей, франтов, фарисеев, фигляров и просто.

А потом в малиновом солнце прокатываются годе, тюльпаны, карандаши, колокола, солнца, полусолнца, как бумажные аппликации, с ремарками на полях, сделанных маленьким человечком — полосатые, надутые, растревоженные, смущенные, а после проваливающиеся в зазоры между декорациями, в пролеты между занавесами, падающие перед авансценой. А дальше сценарий идет по залаженному и обоснованному пути.

Пока вдруг разумный и безумный слушатель не прервет сие действо, это фантасмагорию, фатаморгану, наваждение, насквозь пропитанную артистизмом и не начнет своим удивительно и полностью деревянным карандашиком разрисовывать канву своими чувствами, идеями, воспоминаниями — облаками, плывущими как по смыслу, когда они на небе, так и из-за их физической природы рисуночного воплощения, который делается не иначе как химическим карандашиком, который так смешно периодически он облизывает и внимательным, сверлящим взглядом следит за развитием темы перед собой.

За облаками появляются обломки и огрызки метели, не пушкинской, но не менее трагической. И огромное количество завихрений воздуха вызывает не только дрожащее похолодание вокруг, но и посинение губ, не то от химического карандаша, не то от этого заливающего сознание холода.

Потом появляется смешной, улыбающийся клоун, с грустными разводами на лице, но умильно смеющийся, хватающийся за живот, рассказывающий какие-то милые и улыбающиеся небылицы. Но все равно выглядящим убого, грустно-грустно, до боли в сердце и до нелепого желания прекратить все это и отпустить несчастного восвояси. Он надрывается до тех пор, пока очередной взрыв хохота не начинает его душить самого, отнюдь не позитивными нотками.

А потом бред-бред-бред... Потом все расплывается... Потом все мутнеет и разум отказывается формализовать все, что он получает от самого себя и отовсюду вокруг...

Открытие года

Вот только сейчас я понял себя, углубился в самого себя на еще один шаг. А то, что меня осенило звучит очень просто — я не живу реальными событиями. Моя жизнь, этот мой таймлайн, не череда событий за день, не мои встречи, случаи, истории, разговоры. Они в моем разуме занимают место второго плана. На первом месте течение мысли в прошлом. Я думаю о 19 веке, о прочитаных книгах, строю свою жизнь в прошлом. Думаю о балах, дворах, монархии. Вот поэтому говорить со мной тяжело и сложно. Трудно угадать, что занимало меня весь этот день, все это сразу стирается из меня очень быстро, так что потом сложно восстановить события даже вчерашнего дня. Какая книга, какой писатель, какое событие прошлого вспомнились мне сегодня? Трудно узнать другому человеку. Обсуждать я могу только свою настоящую жизнь. А моя настоящая жизнь нереальна. Она во мне. Снаружи я спокоен, а внутри меня водоворот событий, мелькание образов, кипение и гул.

Знаете, иногда меня занимает то, одежда была интереснее и привлекательнее сто лет назад. Понимаешь, шерстяной сюртук — он намного реален, чем футболка сейчас на мне. Я ощущаю его текстуру, ощущаю его пальцами рук, изгибы, шуршание, прикосновение, представляю, как бы я надевал его, как бы заказывал у портного. А то, что сейчас на мне - бесцветно, тускло, глянцево, никак не удивляет. Все, происходящее вокруг гладко для сознания, оно ни за что не может зацепиться, ничто вокруг не может удержать внимание хотя бы на минуту. И мысль просто безудержно скользит в глубину сознания, где на дне лежат события, которые давно завершились, просто закрылись за дверью времени и забытия. И так день ото дня. Тысячи таких примеров, тысячи сравнений, миллионы проигранных ситуаций и сценариев откидывают меня на сто, сто пятьдесят лет назад. Я судорожно сравниваю два мира и я еще ни разу не признал свое реальное существование в 2010 году лучше мысленной и выдуманной жизни в 1890. Вот в этом моя беда и горе.

Почему-то я не прижился в том мире, куда меня выкинули. Тут для меня все дико, все наиграно, глупо, очевидно и все очень даже понятно.

Я хочу жить в другом времени. И я это делаю в своем сознании, в своих мыслях, совершая просто механические движения в этом мире. Я хочу жить в готическом замке. С арками, нервюрами, пинаклями, витражами, контрфорсами... Чтобы была круглая зала под библиотеку. Камин, кресло качалка... Плед, терраса, пруд... Чтобы все было настоящим, материальным, С запахом, материальными ощущениями. Чтобы было реальным. Чтобы снег отдавался в голове, а дождь звенел всем замком, приносил свежесть и страх, что затопит все к чертям. А то, где я живу сейчас - мертво. Это искусственная цивилизация, у нее нет будущего, она загибается и умирает... В ней все наиграно. Все несет печать и плесень чрезмерного человеческого старания и все обречено. Хотя бы для меня. Я не хочу тут жить. Заберите меня отсюда... Я тут бесполезен...

Иветта, Лизетта, Жанетта, Жоржетта, Мюзета, Полетта, Мариэтта

Почему я такой не понятный, почему думаю не о том, о чем думают все, зачем мне такие жестокие принципы, почему меня абсолютно никто не понимает. Кто дал столько возможности думать, представлять странные картины в голове, кто сочиняет для меня все мои сны, кто придумал для меня такие жизненные принципы, кто позволил подражать писателям и поэтам, почему я сам не смог придумать для себя причины для существования, отчего я могу говорить только метафорами, эпитетами, странным глыбами инсинуаций, принуждений, сумасшествий, глупостей, обломками неумелых и надуманных пышных фраз, никому к черту не нужных и никем не понимаемых. Почему я пытаюсь впитать в себя все происходящее вокруг, смешать со всеми прочитанными книгами, отчего я такая марионетка, которая что-то делает, к чему-то стремится, но ничто не дает мне хотя бы маленького равновесия, хотя бы маленького успокоения.

Отчего я так ненавижу слово любовь. Может оттого, что эта история у многих повторялась по нескольку раз, может потому что я не переношу когда меня сравнивают с кем-то, переносят на меня то, что когда-то переносили на кого-то другого, когда меня отождествляют с чем-то другим, какой-то нарциссизм, какое-то больное самолюбие, желание владеть чем-то безраздельно — желание иметь свое определение каждого слова, каждого мотива, даже самого маленького слова или события. Отчаянное желание создать свой мир. И когда никто не хочет его создавать его, проникаясь идеей, а потом отступая под флагом невозможности и смеха. Какое-то безумное желание делать что-то не так как все, знать что-то до самого конца, владеть своей жизнью, тратиться на что-то или кого-то, рисовать, петь, читать, впитывать, поглощать, удивляться, как раньше, как в детстве. Ах, как счастливы те, кто еще ничего не знает, кому еще ничего ни от кого не надо, кто еще только все узнает, кто еще только начнет понимать.

Те, кто начал все понимать не с поражения, не с ошибки, кто начнет видеть мир не с изнанки, а с его красивой, глянцевой стороны, кто еще сможет поменять свое мнение об этом мире, обо всем окружающем, обо всех событиях. Кто поймет мир не из-за неудавшегося самоубийства, не со слезами, а так вот просто, кто попадет сначала в руки чего-то белого, яркого, мягкого, интересного, лучистого. Кто потом будет думать «во всем есть плохое, но сначала хорошее», а не наоборот.

А ведь так интересно иногда просто думать. Надумать что-то такое, такое мечтательное, красивое, родное и гениальное. Или недодумать, а просто предположить, выразить огромную идею, результат мыслей одной неумелой и кривой фразой. А потом разбиться головой о неразрешимые вопросы окружающих — а как сделать..., а вот есть же такое огромное препятствие..., а как же то, что..., мы же обязаны делать..., мы же окружены... Мы же в осаде какого-то бреда, какого-то грязного мира, где думают только где заработать денег, с кем переспать, где напиться и что еще такого сотворить.

Где каждый день начинается с маленькой смерти, с полета души, где даже маленькие сказочные отрывки — сны, бывают страшными-страшными, еще страшнее реальности. В мире, где каждый день становится только хуже и хуже предыдущего. Где окружающие обстоятельства заставляют делать то, что совсем не хочется, что противно, что ужасно и неестественно. Где каждая секунда создает, а вторая разрушает в два раза больше. Где каждый второй никому не нужен. Где у каждого свое. Ограждаясь в котором каждый чувствует себя в ложной безопасности, закрывается в своей раковине, думает о себе и о всех, рисует мечты, читает свои грезы, увлекается мыслями, переваривает все происходящее вокруг, ловит глазами каждое мельчайшее изменение мира. И все складывает в себе, в своей пыльной кладовке, в своем тайном уголке, чтобы потом унести с собой в могилу, похоронить еще при жизни, не дав увидеть света. И все эти убийства совершать под девизом — ох, мир же жесток; я не пробовал, но я думаю не получится; мне кажется — это невозможно; так до меня никто не делал, значит и у меня не получится. Каждый боится оказаться первым. Идти за кем-то легче всего, делать по примеру, значит ничего не делать.

Где все только говорят, планируют, думают, выдумывают, представляют, мечтают, соображают, имитируют. И мало кто что-то делает. Кто хоть день, месяц, год потратил на приближение к мечте?

Не хочу ничего понимать, столько знать, так остро осознавать себя. Понимать все окружающее, выворачивать себя от всей это пошлости, несуразицы, темноты, тошноты, безысходности, от этого депрессивного водоворота событий. От всего, что приносит болезненное ощущение несовершенства окружающего мира, от его нестыковок, от его смешливости, от пьяноты сознания.

Не хочу, не хочу, не хочу. Хочу сделать что-то свое, что-то красивое, улыбающееся, хочу что-то оставить от себя, хочу дарить себя, расточить себя на что-то одно, хочу сделать, сам, своими руками, хочу, чтобы получилось, свершилось, чтобы хватило сил. Чтобы кому-то это надо было. Никому не нужно то, что я сейчас делаю, никому нет дела до моей болезни информатикой и кибернетикой, кажется, что это пропасть между миром и мной. Что я такой непонятный. Порой кажется, что надо мной смеются, когда я взахлеб рассказываю о чем-то интересном для меня. Каждому из тех, до кого я дотрагивался и кто общался со мной. За исключениями, что важно и хоть как-то несомненно.