Dimanche

Кормил воробьев с рук в Александровском саду.

Время Camomile Meadow и мятных конфет

Зеленые ярлычки, привязанные на грубые, туго натянутые веревочки, целых три, рвущиеся из пара горячего ромашкового озера, рвущиеся вдоль и пополам.

Сладко приятные, как корни солодки, отражающиеся в глубине бронхов, вызывающие тяжесть так, что можно вдохнуть полной грудью. Потом пальцами, с ощущением горячего и сухого полотенца, потереть глаза. Вытереть холодный пот со лба. И броситься в жар. И в луг. И в тягучий воздух, насквозь гудящий и жужжащий. И в стеклярус крылышек. В росяные капли. В хрустящую и сочную траву. И в лето. И в ромашки, ромашки, ромашки!

Стертое небо-нёбо. До усталости мяты, до прохлады, до липких губ. До всего, всего, всего.

В траву на чьей-то могиле. Она там всегда самая зеленая.

Надо запомнить

Потолок университета Фукусимы на полу.

Два столбика хватит на ночь и 10 минут.

Вода

Так люблю холодную воду, до судорог и боли в горле, до самого позвоночника, до хрустального хруста в костях, до асфиксии, до потемнения в глазах. Пить.

А вот попробуйте еще сложить инструкцию от лекарства точно так же, как и было. Черта с два.

Давай

Давай вечером с тобой встретимся. Давай вчера навечно останемся тут навсегда. Давай вчетверо сложенным листом защищаться, как самым дорогим. Давай вчетвером, считая город и Луну, построим большую башню. Давай в черством куске искать что-то вдохновляющее. Давай просто быть. Давай. Давай. Да. А. Ах.

Счастливое

Счастливая весна 2005. Голубая вся такая.

Счастливая осень 2008. Желтые яблоки, солнце и Юность.

Счастливая зима 2010. Зеленые, окутанные облака промороженного табачного дыма.

Счастливое лето 2009. И только пешком, хоть на край света.

Хватит отдыхать, пора просыпаться ото сна. Надо копить. Воспоминания, красоту, искренность и глупости, прикосновения, откровенности и картины. Прозрачные, на которые дышишь — ааааааах, а они начинают таять и плывут так смешно, медленно превращаясь в параболоид.

Косичка

Переплетенные. В обе стороны. Медленно дышащие. Временные дорожки. Дыхание. Влажное. Растрепанное. На большие кусочки разорванное ледяными красивое умирать. Где?

Несколько слов из обихода обычного фен'рдра

Ятель — я.
Тиа — ты.
Брадедун — нехороший человек.
Пуполетенотель — самолет.
Щобедубедан — весело проводить время.
Антифрахт — крестраж.
Фернаулист’эрдж — маленькое болотное чудовище.
Нул’оунтр — книга о компутерах.
Корылетоп — человек, у которого грустное настроение.
Индфантер — авантюрист.
Параловык — пьянка.
Аблафальный — обманутый.
Пуперкость — усталость.
Укконте — пузыри в шоколаде.
Смортековость — надоедливость.
Курюкуризм — пербывать в веселом настроении.
Йенкликовость — запутанность.
Цурентил — сладости.
Шорча — обувь.
Бафликатичность — чувство, что тебя укусил крокодил.

Варианты смерти. Лате

С размаху, сквозь плотные слои воздуха, которые сопротивляются, вернее больше делают вид, чтобы как-то компенсировать свою легкомысленность и для исключения податливости из своего списка грехов, так вот, сквозь плотные слои воздуха внимательный хрусталик быстро приближался к уровню земли. Внимательный хрусталик делает свое дело — он следит за окружающей мировой каруселью; руки застряли в карманах и не могут вырваться оттуда; ноги уже совсем не ноги и они как-то решили на сегодня сдаться первыми, перейдя под командование случая; а, собственно, никто и не мог бы как-то изменить начавшееся действие. Раз. Два. Три. И картинка медленно так детализируется с каждой миллисекундой. Лед, грязный лед, грязный лед с трещинками, вмороженный в него листок, желтый, кленовый листок. Стоп, а что в нем в середине февраля. Бам.

Мертвый остекленевший хрусталик смотрит на не менее мертвый листок, а осень, или весна, что там по календарю, намораживает на блестящую поверхность ледяной корочки тонкие, рубиновые слои густой и подтверждающей наличие души массы, которая уже не нужна в привычном ей месте и просто рвется куда-нибудь наружу — от душевной немоготы, от скуки, просто от привычки всегда двигаться, по инерции. Да и просто потому, что ей так хочется, наконец.

Возвращаться

Это хорошо, когда есть куда или к чему вернуться. Обратно, снова, как в тот раз, как прежде.
Просто вернуться и все.
Это просто замечательно. Очень. Жаль только, что не везде можно оказаться снова.

Да вот прямо так, да?

Твоя фотография появилась там в день твоего отъезда. И не покидает своего места все это время. У меня всегда в сумке лежит материальное подтверждение твоего существования. Иначе я не могу. Я не знаю почему. Но в моих вещах есть материальное подтверждение всего, что я люблю. «Доктор Живаго», билеты в городах, где я был, старые чеки, обертки от чего-то вкусного, письма, какие-то мелочи и много чего...
Потому что я знал, что... я начну забывать... просто превращаться в.... Я сразу... За непосредственность, за простоту, за отсутствие чего-либо лишнего. Я не могу это объяснить хорошо. ...дымящимся куском самого простого смысла, без причуд, ты была из такой материи, которую можно поглотить без остатка. И мне стало страшно. Я такого видел только один раз в жизни, такой была..., который, впрочем, упоминался выше... за руку «ладошкой к ладошке». Мне было все новое...
...
Но теперь она все еще держится в моем круге общения только потому, что она материальное подтверждение одного времени. Того времени, когда у меня появился... на всю жизнь. Когда я становился человеком, каким я сейчас и являюсь. Это сумасшедшее время лета... года. ... Этим летом я родился второй раз. У нас был такой триумвират — мы говорили о..., о смерти, мы строили, как Блок, образ своей..., устрашались окружающим миром, мы строили себя как людей будущего. Мы научились жить на 20 рублей в день, слушали до дыр пластинки Negative (которые из Финляндии, не путать)... Тогда я был думать о вечности, и я верил. Как и сейчас впрочем. И тогда появилась.... Нет, я не влюбился. Она просто стала воплощением свободного человека. У меня нет ничего от нее. Она ничего не дарила мне, ничего не писала на бумаге. И чтобы не потерять то счастливое лето, она и остается в моем телефонном справочнике. Я не держался за нее. Я потом.... Мне зачем-то.... А мне она нужна была безраздельно. Мне всегда нужен человек, который придет ко мне в любой час, в любую минуту обнимет. А она так не могла. Никто так не мог, по тем или иным причинам, такого друга у меня не было никогда.
...
Сидишь, бывало, невыносимо так ноет, ниточкой боль, в такт пульсу, глаза плывут. И так медленно, медленно болит. По чуть-чуть убивает. А вот возьмешь, попрыгаешь, сделаешь еще больнее, чтобы закружилось все. И потом легче кажется. Или, болит, болит, бум, боли же сильнее, что тянешь. Пусть будет очень больно 5 минут, чем два часа, но не сильно. Пусть тошнит, рвет, но быстрее бы прошло.
...
Иногда, когда я понимаю, что больше ничего не могу сделать, что мой запас иссяк, что я не могу контролировать ситуацию — я просто замолкаю. Это самое легкое и самое доступное для меня, что я могу сделать. Но это сначала, самое легкое. Но что твориться во мне одной... известно. Да, на вид все похоже, что я спокоен или просто грустен. А самый мой предел, о котором знает... — спокойное, методичное разрушение всего вокруг, удаление себя отовсюду, сжигание всех бумаг, а___ь, доходит до того, что начинаю цепляться к людям, которые тут не причем, намеренно оскорбляю их, разрываю отношения со всеми людьми, рву все, что есть у меня, методично, медленно, но все по порядку. Уничтожаю все. В последнюю такую катастрофу я выгнал из своей жизни всех своих знакомых, бросил все. И начал все сначала. И именно такого нового ты меня и знаешь. Не знаю насколько, но я стал другим. То же самое начало твориться со мной и в марте. Мне почему-то показалось, что я больше не нужен тебе. Мне стало страшно. Я плохо спал ночами, я просто в какой-то момент не увидел поддержки в тебе. Я начал как всегда все разносить. Во второй раз. Я просто ждал от тебя спасения. Но не такого, чтобы я попросил, а ты пришла. Я думал, ты почувствуешь. Но я виноват. Беспредельно виноват. Но бесконечно верил в твою интуицию. Я думал так просто привлечь к себе внимание. Я притворялся, что все хорошо может. Но я чуть не умер снова. Я виноват, виноват, виноват. Нельзя отпускать меня. Меня нужно держать, не давать мне разойтись. Нужно поддерживать меня. И все это касается тебя. Я первый должен был все это сделать. Но я загнался. Я ошибся. Я потерял ниточку, по которой жил. Это было просто мое отчаянье. Общее. Жизненное. Но я выкарабкался. Я верил в тебя все это время. И сейчас верю.

Набрать

Можно набрать в рот горсточку круглых и спелых слов, как то, например, ягоды, черника, черная, вяжет, матовая, налет и иссиня синий.

Или ундина, украдкой, убежать, да уж и улететь.

А можно набрать в корзинку цветов, пряных и жарких, плывущих по ветру в рамках неба сверху и травянистой массы, сочной и режущей пальцы, когда хватаешь пучок и тянешь вверх, снизу. А потом набрать в ладошки комочки горячей, жгущей пыльцы, до жути обжигающий нос и глаза своим запахом и своим присутствием, так вот, набрать ее и быстро-быстро растереть ее, чтобы стало еще горячее и жарче. Пыльцу об пальцы; цветы по цвету неба; а небо - это оборот земляничной земли.

Метро

Между Крестьянской заставой и Римской только что родилась новая дружба — маленькая девочка держала такого же маленького мальчика за руку и громко-громко, сквозь грохот вагона, смеялась. Они только что познакомились.
В центре зала стояла старая как свет дружба — это встретились два дедушки, радовались друг другу. Один из них держал букетик цветов.
Под колоннами с вечными Ромулом и Ремом лежала верность. Кого-то ждала собака.
А на Курской стояла легкость — куда-то ехала большая охапка воздушных шаров.

Как так

Холодно. Ночью всегда так холодно. Идем не знаем куда. А рядом река, холодная и стальная. Особенная атмосфера, мягкий воздух. Все тот же подъезд. Все тоже розовое. Где я стою, тебя там нет. Конечно, легче сделать вид и сказать, что вскрыть вены — самое подходящее в этот момент. На белом телефоне оставалась только невидимые отпечатки пальцев, легкие и невесомые капельки от влажного дыхания, постоянный сигнал разряжающейся батареи. Мну. Мну. Мну. Там отклеились обои. Тут ничего не видно. Может потише музыку. Когда? Ну и ладно. Доставка работает? До 10? Хорошо, спасибо. Зайду? Все, жди. Да конечно все уже без разницы. Просто было как-то близко, так близко что обжигало самые кончики ресниц. Самые кончики пальцев касались густой, обволакивающей, частой, мелко и подробно структурированной массы. Руки устали. Я уснул? Сколько я спал, пора бежать в перекресток, в кольцевое движение, в железный шум, в праздник сознания. Не вернусь я больше. Смешно конечно. Кто бы сомневался. Не говорите некоторые вещи вслух. Не говорите. Не опошляйте их, облекаю в глупую и грязную мантию «вслух сказанного». Промолчите. Зачем все так усложнять. Все получится. Но не в этой главе. Давайте попросим того, кто все это читает выкинуть эту жалкую книжку, а вместо взять чистый лист и быстро, а местами размеренно и часто-часто написать нечто новое. Ведь получилось, скажет он позже. Да-да-да, вы не поверите, он так и сказал. Вот сам слышал.

Silentium

Голая, тихая, никого не трогающая тишина обволакивает медленно, но верно, проваливается в бездонную глубину глаз, мягко обнимает, ступает пушистыми лапками по всему телу, скользит по всем главным линиям, скатывается маленькой-маленькой, цепляющейся за все только, что можно, капелькой, смешно и аморфно изменяющей свою форму, но оставаясь верной своему почти никакому содержанию. А потом разбивается в самом низу, где-то, куда уже не доходит солнечный свет, на мириады лепестков, апельсиновые деревья, мандариновые запахи, терпкую пыль цитрусового масла, теплые и густые молочные шарики, холодные и острые пирамидки-льдинки, осенние, а может даже весенние, ручейки, толпы воздушных шариков, телефонные звонки, на звуки набираемого текста и на тысячи-тысячи бесполезных, не формализуемых ананкастных и апофеничных деталей и фраз, заметок на полях мягких карандашом, рассыпанных мыслей и обрывков сознания.
Полная тишина рождает такое непонятное, ужасно грустное наблюдение за самим собой самим собой. Из ничего получается нечто такое, которое потом с легкостью связывается со всем окружающим, прошлым окружением и будущим. А иногда и вообще ни на что не ложится, просто повисая в воздухе еще одним сгустком переживаний и мыслей, а потом медленно тает, как огромная глыба снега в тени большого здания, бывает, что даже до середины мая. И получается зыбкое равновесие цветущих яблонь и деревьев, теплого ветра перемен, раздирающего обоняния букета ароматов и запахов и холодного, неподвижного, быстро умирающего, почти всего черного, рыхлого и зыбкого остатка белой, королевски гордой и величественной зимы. Такое маленькой представительство в уже враждебном мире весны.

Хранилище книг

Она голодала, пока не поняла, что все это можно есть.

Отн

Пока московская осень — это просто листики клена, тонкие, прозрачные, перекрытые тонким слоем воды, холодной до мозга костей, мокрой и скользящей. Такой холодной, что когда на них смотришь начинают замерзать глаза, стекленеет взгляд, потом руки, потом сознание. А потом накрывает волной ледяной воды. С ног до головы. Машина. Лужа.
Зеленые, ярко, блестяще зеленые кленовые листья, обведенные мертвой коричневой линией вокруг. И дождь, дождь, дождь. Это кого же так угораздило взять и умереть, что вот так дождливо.

Оно

Небо не предел.

Наблюдение

Если кто-то тебе нравится спящим, то он нравится тебе во всем и всем.

Свобода

Откуда такая роскошь...
Свободен только к смерти.

6 500 километров под серебряным крылом

Москва, это Москва.
Ленинград — это первое и последнее первое впечатление.
А в Воронеже сгущенное молоко в полуторалитровых бутылках, маршрутное такси ходит по кольцу за 8 рублей. 8 рублей за 1 час. Где попал в него, там и оказался на улице. Два моста, половина города. Скрипачи на улицах, фонари, загорающиеся от звука шагов. Ростроповичи, Троепольский, Мандельштам. Дымно, жарко и старо-старо. Интересно так.

Письма

Столько пыли на книгах и мебели, консолях и подоконнике.
Можно писать письма, рисовать картины и просто забавляться.

Сегодня они, а завтра я

Сегодня они, а завтра я.
Я ложусь спать, думаю, представляю, мечтаю, а завтра это будут делать другие.
Сегодня весь мир лежит у моих ног, а завтра я буду лежать у ног мира, у ног Рима, у ног Вселенной, у ног всех мыслей, мечтаний.
Буду появляться в снах тех, кто знал меня и вспоминал меня. Первые сто лет. Сложно только вначале. Потом я растворюсь в сознании планеты, в воздухе, которым дышут все окружающие, в солнечном свете, вся моя квинтэссенция, все мое существо станет неосознанной частью жизни всего-всего. Дуновений ветра, растущих на моей могилей травинок, букв, произносимых всеми, но которые когда-то составляли мое имя, мое истинное имя. Все станет для меня ровным и могущественно-великим. Не будет меня такого, какой я был. Я больше не узнаю границ своего я. Я буду везде, о чем только можно только помыслить. Война, слезы, облака, для которых тоже не будет границ, цветы, эфемерные и хрупкие. Идеи и слова будут жить вечно, пока есть хоть один человек, могущий принять их на себя, стать их поклонником. Убивают всех и все — людей, нации, общества. А идеи остаются жить. Они расцветают, движутся вперед, прыгают с пропасти, не боясь погибнуть. Идеи бессмертны. Они движут всем и вся.

Пройдут года, века, много-много времени. Но то, чем жил, чем я был соберется из частей тех, кто все еще будет тут. Или там. Или здесь. Я буду одновременно и везду и в одном человеке. Нет ничего вечного. Но я расспаюсь на части, на кусочки, на обрывки, которые потом разлетятся на всех и вся. Понемногу я буду везде. Как я целое и предыдущее меня не станет. Но во всей совокупности я останусь собой.

Мир

Меня поразил фильм, где космонавты плавали в воздухе. Это было смешно и удивительно. И я подумала, что, наверное, и я бы смогла так плавать. Я не могу ходить и передвигаюсь на коляске, а вот в состоянии невесомости коляска не нужна.
Дана

А слепым снится музыка, запахи, прикосновения.
Как же должен выглядеть мир, в котором каждый смог бы сделать то, что он хотел бы.
Избавится от гравитации, потрогать музыку, разлечься на запахах, вдохнуть прикосновение. Это настоящая мечта. Хотеть простого и несложного.

Исход

Отрицательный результат, тоже результат.
Который оставляет после опыт, информацию и модель.
Несколько десятков ядерных взрывов, которые уничтожат человеческую эволюцию отрицательны только для человечества. Вселенная сохранит и будет использовать в будущем всю модель развития человечества, сгенерированную им (а точнее просто структурированную и добытую их окружающей действительности, потому что ничего действительного нового изобретено не было, ведь законы природы существуют независимо от человека и лишь используются им в своих работах) информацию, будет знать возможные ошибки и исключать их. Вновь созданное ей человечество (или уже созданное) будет развиваться не по такой же траектории, как наше, а по значительно откорректированной. Таким образом, после цикла итераций будет создано идеальное общество. Идеальное общество будет служить новым целям и идеям.
Каким целям и каким идеям? Где-то было. Кошка ждет того дня, когда она сможет сама открывать консервы и станет независимой. Только она не задумывается, откуда берутся эти консервы в шкафу и что за окном целый мир, а она видит лишь малейшую часть.
Ничто никуда не девается. И в первую очередь информация.

Все

Все преданы. Кому-то или кем-то.

Просто день

Котенок на бокале и старом одеяле.
Клетчатая рубашка.
Поселение крапивы.
Босиком по горячей земле.
Ливень над городом.
Нежелание ничего запоминать.
Уже почти сломанная маршрутка.

Горизонт

Когда смотришь на горизонт, который далеко-далеко, охватываешь за раз взглядом сотню километров, почему-то в голову приходят идеи неизбежной фатальности, осознание важности мироздания, его нацеленности и оправданности. Как-будто понимаешь, на чувственном уровне, что все не так просто, что все происходящее крайне важно, как и ты сам. Что-то похожее ощущаешь, когда смотришь на фотографии Млечного Пути. А кому важно, чем важно, с какой целью - ничего не знаешь. Просто захлебываешься величием всего этого и просто не можешь подумать, что все это так просто и не имеет цели.

Хотя, вроде как все должно быть наоборот, потому что ты такой маленький, а все такое большое и расстилается на огромные площади. Хотя, как смотреть на все это.

Наверно, чтобы удивить кого-то, надо просто показать ему что-то, намного большее, чем он сам. Чтобы всем собой этот кто-то почувствовал, как он ничтожно мало по сравнению с этим, но чтобы  вместе с тем осознал, что он тоже причастен к этому, окунут по самую голову, живет в этом, но просто не замечал всего раньше, потому что находится внутри и привык ко всему. Или просто из-за своей невнимательности.

Нет заголовка

4 утра. Пустой трамвай, идущий раз в час, по Советской ровно до Радуги вкуса, а потом сюда. Или прогулка вечером от кладбища (там спокойно), через Гагарина, потом Суворова и сюда, с крупным накатыванием удивления при попадании в город, полный живых на вид, но мертвых в душе людей. Или путь от Труда, через Завенягина, по Суворова, мимо Консерватории и опять же сюда.

Сюда, это маленькая квартира, две комнаты, уменьшающиеся в геометрической прогрессии — зал, спальня, кухня и все остальное. Пристанище никому не нужных людей. Россыпи дешевого парфюма в коробочках с треугольным сечением, гель для волос (Твои челки просят геля, я умру на той недели), старые-старые кассеты, залежи библиотечной литературы (не менее 50 фолиантов, которые как-то не получалось сдать на абонемент), англо-русский словарь, который можно просто так читать, выискивая интересные слова, которые потом слагались в гимн жизни и любви через смерть и очищение (Читал я вчера словарь). Бывший когда-то цветным телевизор, который переключается исключительно пассатижами, а что-то членораздельное показывающий только через несколько десятков минут (Сейчас он нагреется и будет видно, а пока послушаем). Особо приятно было на нем смотреть «Папаши» или гонять дорогущий и лицензионный диск Negative, который стоил так же, как и когда-то сам телевизор (Love is the word. You gave it a name. Love is right now. So don’t close you heart. I’ve been waiting. All my life for this. Moment of our love with you...).

Дорисованные гелевой ручкой фотографии формата десять на пятнадцать с надписью, понятной только автору. Столик, служивший и барной стойкой, и подставкой для музыкальной шкатулки, который (столик) не было необходимости протирать, просто достаточно было перевернуть стекло, лежащее на нем, сдвинуть его к дивану, пододвинуть к столу разваливающееся кресло и — «Ваше здоровье! Алоха!». А потом, дойдя до кондиции, каждый погружался в свои мрачные мысли, слушая свой плеер, или просто грустно смотря перед собой в бокал, наполовину наполненным водой, который служил пепельницей, за отсутствием настоящей. А потом война с магнитолой, которая жевала кассеты и не хотела играть то, что находилось в свалке кассет, лежавших в обувной коробке. Радио спасало в такой ситуации.

Балкон, под которым до высоты третьего этажа тянется деревце рябины. Вечно (вернее месяца два, а потом ветром превращенный в тряпку) развивающийся флаг Российской Империи в окне напротив. Гитара, псевдоусилитель, медиаторы, самоучители, микрофоны, зеленый свитер, согревавший меня, когда все бросали меня уже в который раз, когда дешевые сигареты уже никак не помогали, а поллитровый стакан, из которого обычно распивался чай, уже вызывал тошноту и мысль о том, что в санузле не все так хорошо и нужно пользоваться ведерком для создания маленького подобия водяного урагана. Чай, кстати, за осознанным неимением заварочного чайника, готовился так — щепотка заварки и сразу кипяток — и ждешь... Брандахлыст. С флотилией чаинок, как заметил Набоков. Молоко тут в чай не добавляли. Молоко с удовольствием выпивалось и так. Вкусно...

Балкон, с которого не только курили, но и смотрели на ночное небо, говорили о любви, сидели на какой-то деревянной коробке, а под ногами вертелся котенок, который только несколько часов назад был бездомным, как и многие в некотором смысле, кто был в этой квартире. Для котенка были созданы почти все условия — его любили и для него же повесили плюшевого гнома, привязав его за люстру (гному потом зверским образом была оторвана одна рука, такой вот нрав оказался у котенка). Горы окурков внизу (чьих-то, не наших), а прямо перед тобой грозди рябины, который иногда хотелось сгрести в ладошку, положить все это в рот и щурясь от счастья съесть. Но рука так и не дотягивалась. А так хотелось.

Салатово-зеленые стены с простыми линейными узорами, выкрашенные еще в прошлом веке в свой такой знакомый цвет. Заманчивое пристанище одиноко во всех понятиях человека. Одно только там хоть как-то предвещало какую-то радость — свобода. И будущее!

На кухне все просто до умопомрачения. Интересно только то, что тут можно было делить ужин, сварганенный из 30 рублей на двух человек и который можно было дополнить только макаронами или макаронами. Однажды правда тут появилась бежевая коробка пряников, в которой было около 10 килограммов столь вкусных этих самых пряников, привезенных со склада через весь город. Простой подсчет показал, что если их есть по 4 штуки в день, то хватит ровно на месяц, до следующей заработной платы. А вместе с коробкой пряников появилось несколько килограммов крупы, два блока сигарет, майонез, кетчуп, тушенка и 5 килограммовый пакет корма для котенка. Такой ужин, приготовленный бесхитростно и на скорую руку был особо вкусен. А потом чай... Ах... В поллитровом бокале. По праздникам тут ели медовый торт, пельмени или пили дорогое пиво. Праздником считался день получения стипендии или заработной платы.

И все очень незначительно менялось день ото дня. Новые плакаты, от спортсменов до Panic at the disco, холодильник, от голода отправленный на металлолом вместе с пудовой гирей за то ли 50, то ли 100 рублей. Старые книги, которые отказались принять в букинистическом.
И никто ничего тут не запрещал, кроме того, что запрещали мы сами себе. Можно было прийти в 4 утра и лечь спать, можно было в известной эйфории крушить все на своем пути — от разбоя с лыжами на балконе, до поломанного стола, распевание песен Negative, HIM, 69 Eyes и прочего, прочего.

А особый шик всему этому придавало то, что ничего не могло омрачить беззаботность этого существования. Ни просроченные пятизначные счета за коммунальные услуги, ни отсутствие еды, ни мрачность такого существования тут, ни вечно текущий кран в ванне. В этих стенах обсуждалась смерть, любовь, литература и настоящая музыка. Все было настоящее. Ненастоящее быть не могло. Здесь было легко и свободно. Здесь было как в идеальном обществе. А главное сознание того, что это все непременно временно, что потом будет все намного лучше, что это просто становление, развитие через отрицание, юность и романтика. Иначе мы бы потеряли надежду.

Вы не представляете как это хорошо напиться вместе, а потом вылить все, что накопилось в душе, просто выложить как есть. Обсуждать, что лучше, филологический факультет или высшее милицейское образование и карьера следователя, что такое круг и как с этим связаны люди идущие за руки, решение как забрать посылку с автобуса, который придет через час, а денег на дорогу нет, выдумывать, как там в Финляндии живется и холодно ли там. Где взять такую шапку как у Вилли Вало, а так же аккорды для Still alive. А потом, посылка, принесенная пешком с вокзала под дождем, замершими руками распаковывать ее и глазеть, что там... Ох...

Можно было говорить все, что хочешь, потому что мировоззрения всех нас были почти одинаковы, можно было не бояться непонимания, холодности и всего, чего бояться остальные люди и потому замыкаются в себе. И ничего почти не огорчало. Почти. А то, что все-таки огорчало — казалось смертельно, убийственно, фатально и непоправимо. Но жив же до сих пор.

Здесь можно было появиться когда захочешь. Когда все забыли. Когда некуда пойти. Когда хотелось общения. Когда просто надо было пережить трудный день. Хоть когда. По-любому случаю. И ничего тут не огорчало. Все было естественным. Все радовало. И глаза закрывались на все мелочи. Все поглощала атмосфера добра, беззаботности, эйфории, атмосфера детей Солнца, дух love metal’а, солнечности, понимания. Здесь даже молчать было приятно.

Теперь уже ничего не страшно. Все закончилось. Мы поменялись. Год перерыва почему-то убил все это во мне, всю беззаботность, всю веру в то, что изменится когда-нибудь. Год изничтожил все стремления и стало не о чем говорить и нечем заниматься вместе. Год изменений в каждом из нас сделал нас чужими. Жалкие попытки восстановиться не дал ничего. Время и расстояние сделали свое дело. Одна память живет и подогревает саму себя идеей о том, что это было самое веселое время за последние десять лет.

Это было счастье. Если у кого-то получилось, может получится и у тебя. Живем!

Лттл

Лето. Тленно. Латте. Латифундрия. Телефон. Летать. Леденец. Лоренцо Лотто. Трафальгар. Листок.
Лето — как старая желтая книга, с залитыми чаем коричневыми страницами, потрепанным переплетом и погрызенным срезом страниц. Ксилография! — каждое лето одно и тоже, скучное, приторное, навязчиво пахнущее букетами и пыльной пыльцой на пальцах. Творимое каждый год по вырезанной из дерева матрице, которую пора выкинуть за край Земли. В противоположность зима, как инкунабуле.
Ничего интересного, все привычно и отвратительно. Начинается и кончается одной фразой. Рисуется одной и той же гарнитурой, строгим итало-французским антиква, одним и тем же цветовым композиционным строем — от благоволяще-зеленого до изумрудного темно-зеленого, потом к кошенилевому красному через желейный и стеклянный оранжевый и к головоболящему голубому.
С утра сразу жарко, потом горизонт плывет жирной массой в масле с песочными отпечатками ступней и жизней, со склеенными волокнами локонов в причудливых узорах, огибает склоны гор, труб, трамваев, людей, голых плечей, влажных ладошек, белых подолов, пятен движений и улыбок. А дальше поток сгущается, затекает за воротники, манжеты, становится тягучим, ударяющим по мыслям и делающий их тяжелыми, как блестящие на солнце жуки-скарабеи, неповоротливыми, бессмысленными. Потом эти движения сознания случайно, от обжигающего потока ветра, переворачиваются и беспомощно размахивают в воздухе лапками и уже не могут претвориться во что-то жизненное, наполненное водой, подвижное и имеющее право на изменение своей ближайшей окрестности, не могут встать на свои лапки и пойти по своим делам. Что тут скажешь... Больше не думается...

Тёш

Что-то сыпучее, аморфное, дискретное, состоящее из тысяч мелких кусочков.
Вот чем-то таким я и был во сне.
И меня пытались рассыпать по столу (если я был сахаром), разлить по земле (если я был водой), развеять по ветру (если я был песком). И было так страшно и безысходно.
Тебя разрывают на части и убивают, а ты ничего не можешь сделать, потому что ты не человек, а просто сознание. Интересное ощущение чувствовать себя не человеком, а чем-то неорганическим.

Кошка

Говорят, что кошка, которая любит своего хозяина, дарит ему, в случае опасности, одну из своих девяти жизней.

Curriculum Vitae

Кто ж виноват, что я человек ветра, что все, что я делаю зависит от положения звезд, от Луны, от направления ветра, да черт знает от чего... Что я не могу делать то, что хочу. Что чтобы что-то начать нужно хоть чуток энергии. Когда есть силы я могу спать 4 часа в сутки, могу рассказывать интересные, только мне такому маленькому, вещи, могу улыбаться, могу делиться своими горстками нежности, рисовать свои мысли, рассыпаться фразами, могу работать, могу хоть что-то творить. А потом наступает упадок и ничего не получается делать, даже просто сказать два предложения, даже просто набрать номер, даже просто улыбнуться и просто встать с постели. Что может начать душить все та же боль. Нет, не сильная, еле заметная, но подчиняющая себе. Что даже одно лишнее движение, даже полоса света, даже звук шагов кошки выводит из себя, что просто хочется рвать на себе волосы от собственного бессилия. И для какого-то действия надо сначала накопить энергии, которая потом тратиться так беспощадно, как песок сквозь пальцы.

И нет никого рядом, кто мог бы поделиться со мной своим присутствием. И, знаешь, так получается, что начинаю говорить сам с собой. Кто ж виноват, что когда мне нужен близкий человек, то его нет не то что рядом. Когда просто хочется громко-громко помолчать с кем-то.

Кто ж виноват, что я живу в своем времени. Что, буквально через неделю без учебных занятий и рабочих будней, я просто забываю дни недели, не помню числа, сплю два раза в сутки и 24 часа проходят для меня как два дня. Что забываю, где оставил свои очки, забываю посмотреть номер трамвая, забываю, что было вот только два дня назад и не вспомню, пока мне не напомнят, забываю имена, лица, события. Что никогда сам не запомню дату и время какого-то важного события. Что многие вещи мне надо записывать.

Кто ж виноват, что иногда я ничто потому, что рядом со мной ощущение физического неравновесия. Ощущение выворачивания себя наизнанку, цены каждого движения, тяжести каждой мысли и нежелания быть в сознании еще хоть секунду. Обволакивающая черная материя отупляющего осознания, что еще немного это низко и слабо реющей боли, которой почти и нет, которая почти незаметная, но своим маленьким телом давящая и поражающая и удушающая. Иногда просто хочется удариться о стену, чтобы погасить это слабую боль чем-то сильным. По-крайней мере, останется сильное, ударяющее и неприятное ощущение, и главное в нем будет то, что я буду точно знать, что оно пройдет. Буду примерно знать через сколько времени, буду знать как уменьшить урон от его присутствия, как сделать ее существование менее тяжелым.

Кто ж виноват, что я ужасно боюсь быть лишним или не во время. Маленький детский синдром. Когда нигде и никому не был нужен, когда ничего не мог сделать, не знал того, что знали все моего возраста. Что мне было неинтересно то, что увлекало их. Ужасная, паническая боязнь оказаться не там, где надо, помешать своим звонком или присутствием. Даже маленький жест, движение, черточка, точка может напомнить, что тут не моя территория, что тут другие, которым я отношусь лишь через эфемерное понятие "друг", "знакомый", "гость".

Кто ж виноват, что даже ощущение на час, что меня оставили, ввергает меня в ужас, заставляет бесцельно ходить по квартире и думать, думать, думать. Что даже маленькая мысль о том, что то, что было вовсе не моим или понимание того, что о ужас, я это потеряю, просто убивает меня.

Что иногда я противоречив, что хочу больше, чем мне можно хотеть. Что прощаю себе то, на что обижаюсь, если это сделает кто-то другой. Но никто и никогда не поймет все мои мотивы действий, все мои подтексты и заметки на полях. Никто и не хочет. Главное понять во мне обычные мелочи и бытовые мелочи — что люблю есть, что люблю читать, что снится, о чем я думаю и чем занимался весь день. Потому что никому неинтересно и не нужно все остальное.

Все мои странности воспринимаются только как, вероятно-несомненно, желание показаться не так как все, выпасть из серой толпы обычных и попасть в не менее скучную смешную толпу необычных и сумасшедших. Все мои выпады, конечно, принимаются как гордость, амикошонство, фиглярство, нежелание идти на контакт, замкнутость, издевательство и насмешку, а еще эгоизм и эгоцентризм. Да, я живу в своем мире, но он, отнюдь, крутится не вокруг меня самого, а вокруг моих мыслей, моих желаний и моих мечтаний, моих творений и прочего, прочего, прочего.

Кто ж виноват, что жить приходится под девизом aut bene, aut nihil. Что не могу признать никой полумеры в чем-то, согласится чем-то владеть только отчасти и в какой-то мере, отличной полной.

Кто ж виноват, что мои письма это только интересные истории, наполненные смыслом фразы, красивые решения и полет фантазии. Все, что угодно, но только не записки из заключения, не крик о помощи, не желание вырваться из круга насмешек, непонимания, одиночества и меланхоличной и мятной депрессии.

Кто ж виноват, что я так наивно верю каждой маленькой фразе. И что никто не воспринимает мои слова на необходимом мне уровне серьезности. Их сначала надо прокричать, громко-громко, на пике эмоций, на разрыве голосовых связок, прокричать резкими и грубыми фразами.

И все истории о противоречиях, о внутренних конфликтах воспринимаются всеми лишь как книжные истины, как эталонные тексты, которые, о, да, несомненно, имеют место в мире и в ком-то, но это место в мире и этот кто-то не может быть рядом со мной. Это есть, но не тут, не в моем доме, не в моей жизни, не на моей планете и не в мое время. Человек может согласиться с любым чудом, с любой сказкой, с чем угодно, но с тем условием, что это будет не с ним и он этого не коснется. Присутствие чуда и сказки рядом с собой человек не воспринимает. Это еще что. А вот то, что человек может реально убивать сам себя из-за чего-то, терзаться из-за мелочи, что даже что-то незначительное и ничтожное может значить для него в тысячи раз больше, чем для других — это уж простите, увольте, оставьте. Так не бывает.

Кто ж виноват, что я вот это пишу, этот прямой эфир из сознания и уже не помню для чего начал, что хотел сказать, о чем написал выше и что напишу через одну, две, три секунды. Это как взять длинную ленту, с отрывками фраз, текстов, рукописей и вести по ней лучом фонаря. Свет будет вырывать куски, которые будут оторваны от предыдущего видения и никак не смогут предсказать будущие слова. А лента длинная. Очень. А потом все увиденное будет проваливаться в бездну, которая потом, как думал Ницше, начнет смотреть на тебя. Несомненно. Фонарь движется быстро и все запомнить и понять нельзя. Только отрывки, только кусочки, только маленькие радости внезапного понимания одной фразы и огорчения, что тут же проплыло десяток похожих, но разных фраз. Но что они значили, что в них было, даже цвет чернил и форма букв — все испаряется, как туман после дождя. Пропадает и даже не знаешь в каком направлении и в чьи объятия все проваливается.

<...>

Квиетизм

Мистически-созерцательное отношение к жизни. Полное отсутствие аффектов, пассивное, меланхоличное отношение к жизни, покорность всему происходящему, принятие всего как оно есть, без бесполезного поиска целей и причин, разглядывание самого себя и всего окружающего как картинки в альбоме или просто как ленту событий, которые не имеют к тебе никакого отношения. Поклонение "духу отрицания и гибельной пустоты", преклонение перед обветшалыми традициями и обычаями, подчинение всему вокруг случающемуся, каждой маленькой детали и маленькому изменению равновесия. Триумф меланхолии, безволия, отсутствие желания идти против ветра. Declivitas ventis et pluviis exposita. Arte et humanitate, labore et scientia, per aspera ad astra. Sed semel insanivimus omnes. Suum cuique. Как же... Каждому не только просто своё. Каждому еще и свое представление, свое действие, своя корона и своя мантия на плечах. Своя Голгофа, свой Мефистофель, свой день, свои стихи и тексты, свои круги, теории и идеи. Своя белая развевающаяся фигура на виселице на ветру, свой один башмачок на груди, склеп Монфокона и свое маленькое кладбище. Конечно, легче всего просто наблюдать за всем вокруг, отказываться даже от идеи все поменять и строить свои мягкие воздушные замки.

Как же... Нет ничего тут уникально-идеального. Все есть где-то и когда-то. В passé composé.

Протекание

А позавчера. Да, второго дня. Снилось странное. Даже не снилось. Я спал. Но я думал. Об обычных вещах, о которых думаешь ночью, когда пытаешься заснуть. И я заснул. Только видел не сны. А остался в этой же реальности и продолжил осознавать себя как часть все того-же мира. А когда очнулся, то в голове остался осадок, который обычно остается, если долго строить цепочки умозаключений, логических доводов, а потом прийти к какому-то условному финишу и пометить для себя осознанные и осмысленные проблемы как условно решенные.

После такого сна получилось вспомнить, о чем думал во сне. Осознать, что все время находился в своей кровати, что было темно, что начало в какой-то момент светать, помнить положение себя в кровати, помнить все возникшие образы и мысли. И притом быть в таком состоянии 5 часов, выспаться и абсолютно не ощущать утром ничего болезненного и неприятного от пробуждения. И несколько минут чувствовать приятное удовлетворение от самого процесса мышления, как обычно бывает когда делаешь это наяву.

А потом взять и забыть, о чем таком думал и к чему пришел в своем полусне. Как всегда впрочем.

Ripped

Открываешь дверцу и одеваешься в толпу выбегающих навстречу к тебе фраз. Оглядываешься по краям доступного пространства вокруг физической трехмерной фигуры. И что же видишь. Маленькие клубочки — черные, спокойное, гордые, одинокие; они принадлежат мыслям, неосторожно подуманных проходящими давным-давно тут людей, франтов, фарисеев, фигляров и просто.

А потом в малиновом солнце прокатываются годе, тюльпаны, карандаши, колокола, солнца, полусолнца, как бумажные аппликации, с ремарками на полях, сделанных маленьким человечком — полосатые, надутые, растревоженные, смущенные, а после проваливающиеся в зазоры между декорациями, в пролеты между занавесами, падающие перед авансценой. А дальше сценарий идет по залаженному и обоснованному пути.

Пока вдруг разумный и безумный слушатель не прервет сие действо, это фантасмагорию, фатаморгану, наваждение, насквозь пропитанную артистизмом и не начнет своим удивительно и полностью деревянным карандашиком разрисовывать канву своими чувствами, идеями, воспоминаниями — облаками, плывущими как по смыслу, когда они на небе, так и из-за их физической природы рисуночного воплощения, который делается не иначе как химическим карандашиком, который так смешно периодически он облизывает и внимательным, сверлящим взглядом следит за развитием темы перед собой.

За облаками появляются обломки и огрызки метели, не пушкинской, но не менее трагической. И огромное количество завихрений воздуха вызывает не только дрожащее похолодание вокруг, но и посинение губ, не то от химического карандаша, не то от этого заливающего сознание холода.

Потом появляется смешной, улыбающийся клоун, с грустными разводами на лице, но умильно смеющийся, хватающийся за живот, рассказывающий какие-то милые и улыбающиеся небылицы. Но все равно выглядящим убого, грустно-грустно, до боли в сердце и до нелепого желания прекратить все это и отпустить несчастного восвояси. Он надрывается до тех пор, пока очередной взрыв хохота не начинает его душить самого, отнюдь не позитивными нотками.

А потом бред-бред-бред... Потом все расплывается... Потом все мутнеет и разум отказывается формализовать все, что он получает от самого себя и отовсюду вокруг...

Summa rerum

Ничто никуда не пропадает и не разрушается.
В любой точке Мироздания содержится информация обо всех сущностях и событиях Вселенной.
Все события, которые только произошли, сохраняются и одновременно отражаются в информационном поле Вселенной.
Сознание человека и информационное поле имеют отношение «часть-целое».
Любое действие, любая мысль могут найти свое отражение через тысячи и миллионы лет.
Я сейчас — это, возможно частично, отражение или результат чего-то в прошлом или чего-то в моем времени, но в соседней Галактике. Хотя не так. В другом месте время может течь совсем по-другому. Тогда частично я просто возможное отражение чего-то, что было когда-то и где-то. Или не было, а просто во мне взяло и возникло пустое пространство, которое заполнилось мыслями, идеями и информацией из Вселенной.
Передача любой информации возможна на любом расстоянии и мгновенно.
Личность и сознание — это информация. Не обязательна передача материального тела. Телепортация возможна. Телепатия тоже.
Самое интересное, как-то суметь разрушить барьер между собой и Вселенной.

Улыбчивый день

Сегодня получился такой улыбчивый день.

1. Радуюсь весне и не боюсь ее. 10 лет такого не было.
2. Насладился солнечной погодой. Никогда такого не было.
3. Промочил ноги и замерз, ходил по лужам и не смотрел под ноги. 10 лет такого не было. 
4. Ел на скамейке булочки с сыром и запивал йогуртом. Год такого не было.
5. Смог прочитать вслух отрывок любимой книги и не сорваться на чувства и слезы. 8 лет такого не было.
6. Смог хоть о чем-то поговорить и не выглядеть грубым и безразличным. Месяц такого не было.
7. Увидел опять смешного влюбленного с никчемной завядшей розочкой, чем развеселил себя. Год такого не видел, всегда на это обращаю внимание воть.
8. Смог говорить все, что думаю и не прятаться на маской. Давно такого не было.
9. Занимался смешными и бесцельными вещами. Давно так не делал.
10. И все это перед полнолунием. Безумие... Или я меняюсь в лучшую сторону...

Vent de temps там, или Windstille здесь

Магнитогорск
Метель, ветер: юго-западный, 17 м/с (61 км/ч)

Сегодня город стал ветреным. Ветреный, как французская провинциальная девушка или как мысли весной. Ветреный, весенний, тающий, грязный, жаркий, свежий, пронизывающий, железный, нежный-нежный... Находишься в никчемном и сером доме, построенном черт знает когда, во времена всеобщей и тотальной уравнительности, ничем не примечательный, по идее должный быть прочным и непроницаемым для ветра. Но все же, несмотря на это, по нему гуляет ветер. Поднимает вихри воспоминаний, заставляющий ежиться и укутываться в тоненькую футболку, представлять, что ты находишься где-то в старом деревенском доме, бояться, что вот сейчас выключится электричество - и все. И ты, о! как мечтал об этом, оторван от цивилизации, от информационных сетей, от разъедающих и укутывающих в вату или потопляющих в песке хронологических пластов, непрерывно наслаивающихся над тобой, под тобой, за тобой... И ты остаешься один на один со своей Принцессой.

Захлебываешься в потоках воздуха, в потоках самого Его Величества Времени и Расстояния, тонешь в представлениях, как же этот ветер велик, как же он много может поменять, на сколько разных вещей повлиять...

Кучу всего охота сделать, а в момент когда надо делать - ничего в голову не идет. Просто какое-то проклятие. А со стороны наверняка похоже на какой-то эгоизм. Если это вообще похоже на что-то позволительное или допустимое. А еще скоро полнолуние, повторное лунное безумие, потопление в лунном воображаемом свете.

<...>

И вот что заметил... Каждый месяц случается неделя, когда ничего не хочется делать, ничего не пишется, ничего не читается, не о чем говорить, нечего менять... Просто понимаешь, что надо действовать, что вот время проходит, что оно не вернется уже, что вот еще час просто сгорел и ничего полезного не сделал. Просто убиваешь сам себя в такие минуты и мысли. Чувствуешь себя никчемным, убитым, ненужным и абсолютно зря живущим эту неделю. А иногда больше недели. Ненавижу себя в такие моменты... Как в "Замке" у Франца Кафки. Отчетливые такие взлеты и падения, периоды жизни и горения, а потом смерти жалкого влачение существования. Даже вот не могу в полной мере описать, что я чувствую в такие моменты и такие дни. А ведь главное кажется, что все, что сделал до этого - это бред, ничтожество, высшая глупость, что все там такое одинаковое и уже где-то и у кого-то такое было. Нет свежего ветра, нет освежающей и отрезвляющей волны, движения, стремления, направленности, устремленности, никто и ничто не может принести новое, нет ветра, просто штиль. И никакой мотивации, никакой ценности, хотя бы с кончик иголки.

Просто рутина, затягивающее и зловонное болото, плесень, ржавчина, россыпь бессвязных кусочков, стохастический набор лингвистических конструкций, семантическая несостоятельность всего сказанного и сделанного, отсутствие смысла в необходимой и желанной мере, хаос. Общее падение энтропии, отрицание закона эмерджентности и законов теории систем. Даже вот неумелое оперирование такими терминами еще раз доказывает мою никчемность и абсолютную неприспособленность для такой жизни в таком мире и рассыпаюсь, становясь уже не отлаженной системой, а просто бессмысленным набором кусочков и клочков. Как будто я из прошлого и упорно и тщетно пытаюсь прижиться тут. Даже весна в этот раз никак не пугает меня, а ведь это первая весна с Тобой и первая весна вообще с кем-либо. Слышишь? Я все еще тут, делай со мной что-нибудь, что хочешь и как хочешь, а вдруг я сломаю свою стену отрицания и непонимания, вдруг получится сделать из меня еще что-то стоящее и красивое... Вдруг удастся прорваться через холодную неопределенность, проникающий и страшный взгляд, через повышение голоса, ведь я не специально, ведь я просто такой... Правда такой...

<...>

Я хочу, что-то сделать с собой, но упорно закрываю все попытки изменить меня... Парадокс и идиотизм... Бред, бред, бред и меланхолия... Хм... Меланхолия, корица, ментол, кофе и песок... Вот чем должен пахнуть ветер. И больше ничем.

Черт побери

— Анабель, черт побери тебя такого глупого, куда все делось? Скажи мне, что все это такое?
— Ой... Ну вот как-то так получилось... Я правда не хотел...

А случилось и правда нечто странное — все куда-то делось... Маленькие никчемные фразы, большие признания ни о чем и ни для чего, все-все — глупое, сумасшедшее в плохом смысле, несмешное и грустное, все страхи, все подозрения, все провальные планы, все галлюцинации... Все-все-все, что могло хотя бы чуть-чуть испортить жизнь двух маленьких героев, все просто куда-то кануло и исчезло, как исчезает кусочек свекольного сахара в рубиновой гуще свежезаваренного чая. Каким-то чудом Анабель взял и дел куда-то все плохое, все некрасивое и нечистое... Анабель старался, потратил на это кучу времени и у него получилось.

Анабель несколько месяцев собирал все это в большой мешок, обычный такой тряпичный мешок. Собирал с дотошностью сыщика со Скотланд-Ярда, извлекал все грубые фразы, неосторожные движения, холодные взгляды, как свои, так и Абонданс, вынюхивал глупые запахи, нотки отторжения, даже спрятал в мешок объективное зеркало, и даже шкатулку, и ту тоже, потому что не знал что там, но я она показалась ему объектом, играющим за темные силы. Да, это было волшебство, какая-то магия, но у него получилось...

Только Анабель не заметил, что все стало слащаво красивым, положительным, полностью таким уникально-ровным. Стало как-то неестественно и холодно от того, что все красиво, что нет ничего хотя бы серого, не говоря уже о черном... Стало не с чем сравнивать все, что осталось... И без сравнения все стало одинаковым и скучным. Если раньше были счастливые дни и дождливые, жесты были нежные и обычные, взгляды были укоряющие и наполненные любовью, то теперь все стало просто одинаковое. Каждая слово стало значить то, что о нем написано в словаре. Каждый шаг стал жестоко предсказуем и узнавался уже по первым буквам. Исход каждого события стал известен заранее. Стало нечего бояться, стало не о чем стараться, стало просто скучно, просто серо-весело, красиво-ужасно...

— Анабель... Верни все назад... Мы похожи на искусственную картину. Никак жить только красивым... Естественность предполагает ненулевую игру, никто не проигрывает, никто не выигрывает. Но никто никогда не проигрывает совсем... Не равно, но и ноль на какой бы то ни было стороне.

Анабель почти плакал... Но ведь он старался... Но все должно быть, как должно быть. Зачем трогать, когда все получается само. Пусть немного криво, немного рукотворно, чуток смешно и с ошибками... Ведь в результате получается нечто такое, прямо ах... Ах да, в тот день первый раз пошел дождь. Весенний, робкий, холоднющий до боли в руках.

— Но раз так, — сказал Анабель, уперев кулачки в бока и сверкая глазками, — раз так, я вот на этих красивых салатовых обоях, вместо вот этих цветочков нарисую, нарисую, нарисую вооооооот такое чудище. Лохматое и ужасное-ужасное. Оно из моей любимой сказки потому что.
— Ах так... А я тогда, тогда, тогда буду творить шалости, сентиментальности, что-то такое из детских сказок, буду капризничать и одна съем все пирожное, вот! Буду громко распевать песенки, громко топать ногами и никого не слушаться, молчать и не разговаривать. Потому что я так хочу.
— А тогда я специально разолью компот на белую скатерть!
— Ах так, но тогда я займусь тем, что буду дышать на стекло и рисовать на нем смешные рожицы!
— Да пожалуйста, тогда мне ничего не останется как сделать...
— Ой-ой, как страшно, но у меня ведь есть еще вот что...
— Г л у п о с т и.
— Кто бы говорил... Эх... Можно я обниму тебя?

И стало так проникновенно и весело...

Открытие года

Вот только сейчас я понял себя, углубился в самого себя на еще один шаг. А то, что меня осенило звучит очень просто — я не живу реальными событиями. Моя жизнь, этот мой таймлайн, не череда событий за день, не мои встречи, случаи, истории, разговоры. Они в моем разуме занимают место второго плана. На первом месте течение мысли в прошлом. Я думаю о 19 веке, о прочитаных книгах, строю свою жизнь в прошлом. Думаю о балах, дворах, монархии. Вот поэтому говорить со мной тяжело и сложно. Трудно угадать, что занимало меня весь этот день, все это сразу стирается из меня очень быстро, так что потом сложно восстановить события даже вчерашнего дня. Какая книга, какой писатель, какое событие прошлого вспомнились мне сегодня? Трудно узнать другому человеку. Обсуждать я могу только свою настоящую жизнь. А моя настоящая жизнь нереальна. Она во мне. Снаружи я спокоен, а внутри меня водоворот событий, мелькание образов, кипение и гул.

Знаете, иногда меня занимает то, одежда была интереснее и привлекательнее сто лет назад. Понимаешь, шерстяной сюртук — он намного реален, чем футболка сейчас на мне. Я ощущаю его текстуру, ощущаю его пальцами рук, изгибы, шуршание, прикосновение, представляю, как бы я надевал его, как бы заказывал у портного. А то, что сейчас на мне - бесцветно, тускло, глянцево, никак не удивляет. Все, происходящее вокруг гладко для сознания, оно ни за что не может зацепиться, ничто вокруг не может удержать внимание хотя бы на минуту. И мысль просто безудержно скользит в глубину сознания, где на дне лежат события, которые давно завершились, просто закрылись за дверью времени и забытия. И так день ото дня. Тысячи таких примеров, тысячи сравнений, миллионы проигранных ситуаций и сценариев откидывают меня на сто, сто пятьдесят лет назад. Я судорожно сравниваю два мира и я еще ни разу не признал свое реальное существование в 2010 году лучше мысленной и выдуманной жизни в 1890. Вот в этом моя беда и горе.

Почему-то я не прижился в том мире, куда меня выкинули. Тут для меня все дико, все наиграно, глупо, очевидно и все очень даже понятно.

Я хочу жить в другом времени. И я это делаю в своем сознании, в своих мыслях, совершая просто механические движения в этом мире. Я хочу жить в готическом замке. С арками, нервюрами, пинаклями, витражами, контрфорсами... Чтобы была круглая зала под библиотеку. Камин, кресло качалка... Плед, терраса, пруд... Чтобы все было настоящим, материальным, С запахом, материальными ощущениями. Чтобы было реальным. Чтобы снег отдавался в голове, а дождь звенел всем замком, приносил свежесть и страх, что затопит все к чертям. А то, где я живу сейчас - мертво. Это искусственная цивилизация, у нее нет будущего, она загибается и умирает... В ней все наиграно. Все несет печать и плесень чрезмерного человеческого старания и все обречено. Хотя бы для меня. Я не хочу тут жить. Заберите меня отсюда... Я тут бесполезен...

Стикеры

У меня красивые листья. Спрячь меня от солнца. Не надо так много воды. Странные стикеры появились на дверях моего лифта.

Мне так нравится ловить ветер, залетевший в окно. Посмотри — эти руки в руках. Мои наркотики можно сложить в один карман.

Если бы тогда, 8 лет назад, я узнал бы, что со мной будет впереди, то захотелось бы повесится прямо там. А если так подумать — то ведь впереди не меньше. И только любопытство остается в лапках. А еще 8 лет назад у меня было почти чистое произношение французского языка. И хоть какие-то навыки речи. И получается, что за эти 8 лет я достаточно много приобрел и достаточно много утратил.

Напрягает порой то, что что-то повторяется. И все. Умираешь всегда одинаково. А вот воскресаешь как-то по-разному.

Layers

Все творится на основе чего-то. Даже историю длиною в 8 месяцев можно собрать из 27 клочков каких-то глупостей и блестящих картинок. Никчемные журналы можно превратить в набор картинок, разделить на части — я, ты, мы. Собрать из ничего не значащих обрезков и клочков три листа, в которых каждая часть будет остро ударять по сознанию, откликаться в голове чередой теплых и близких ассоциаций, станет дорогим, где каждая картинка будет угадывать отрезок моей жизни. И сложить из разнородных, противоречивых образов краткий отпечаток меня самого, тебя саму и нас самих.

Все это становится нежным и родным. Символы и идеи правят миром. Любое в этом мире это не только то, что оно представляет собой визуально или вербально. А то, что оно значит, то, с чем связано и ассоциировано. Символы описывают события, характеры, людей. Знаки несут в себе смысл только тем, кто знаком с этими знаками. Семиотика, что тут скажешь.

А идеи безраздельно правят миром. Идеи бессмертны, идея сводят с ума и творят невозможное. Идеи — это страшно сильно и велико. Одержимого идеей движет какая-то сила, что-то неземное и неотступное.

Идеи — это симулякры. Они отражают то, чего нет в реальности. Меня нет в реальности. Есть только моя проекция на этот мир, мое тело и следы. Следы, которые я оставляю, существуя тут. Черную дыру обнаруживают только по ее воздействию на окружающее пространство. Так и человек — его оценивают по тому, как он изменил мир, пока был тут. Пока я не сплю — я здесь, я действую, я делаю. А когда засыпаю я уже в другом месте и меня нет для это мира, тут я ничего не меняю, ничего не создаю и ничего не разрушаю. А значит тут я пропадаю, тут про меня на мгновение забывают. Когда мечтаю, то я попадаю в еще один, свой маленький, мир — тут я уже меняю самого себя, творю внутри себя. Кормлю себя надеждами и грезами.

Нет ничего страшнее идеи, символа, которому следуешь, который прикладываешь на себя. Настоящая идея движет людьми. Войны, смерти, расправы и кое-что еще. Все плывет на идеях.

Иветта, Лизетта, Жанетта, Жоржетта, Мюзета, Полетта, Мариэтта

Почему я такой не понятный, почему думаю не о том, о чем думают все, зачем мне такие жестокие принципы, почему меня абсолютно никто не понимает. Кто дал столько возможности думать, представлять странные картины в голове, кто сочиняет для меня все мои сны, кто придумал для меня такие жизненные принципы, кто позволил подражать писателям и поэтам, почему я сам не смог придумать для себя причины для существования, отчего я могу говорить только метафорами, эпитетами, странным глыбами инсинуаций, принуждений, сумасшествий, глупостей, обломками неумелых и надуманных пышных фраз, никому к черту не нужных и никем не понимаемых. Почему я пытаюсь впитать в себя все происходящее вокруг, смешать со всеми прочитанными книгами, отчего я такая марионетка, которая что-то делает, к чему-то стремится, но ничто не дает мне хотя бы маленького равновесия, хотя бы маленького успокоения.

Отчего я так ненавижу слово любовь. Может оттого, что эта история у многих повторялась по нескольку раз, может потому что я не переношу когда меня сравнивают с кем-то, переносят на меня то, что когда-то переносили на кого-то другого, когда меня отождествляют с чем-то другим, какой-то нарциссизм, какое-то больное самолюбие, желание владеть чем-то безраздельно — желание иметь свое определение каждого слова, каждого мотива, даже самого маленького слова или события. Отчаянное желание создать свой мир. И когда никто не хочет его создавать его, проникаясь идеей, а потом отступая под флагом невозможности и смеха. Какое-то безумное желание делать что-то не так как все, знать что-то до самого конца, владеть своей жизнью, тратиться на что-то или кого-то, рисовать, петь, читать, впитывать, поглощать, удивляться, как раньше, как в детстве. Ах, как счастливы те, кто еще ничего не знает, кому еще ничего ни от кого не надо, кто еще только все узнает, кто еще только начнет понимать.

Те, кто начал все понимать не с поражения, не с ошибки, кто начнет видеть мир не с изнанки, а с его красивой, глянцевой стороны, кто еще сможет поменять свое мнение об этом мире, обо всем окружающем, обо всех событиях. Кто поймет мир не из-за неудавшегося самоубийства, не со слезами, а так вот просто, кто попадет сначала в руки чего-то белого, яркого, мягкого, интересного, лучистого. Кто потом будет думать «во всем есть плохое, но сначала хорошее», а не наоборот.

А ведь так интересно иногда просто думать. Надумать что-то такое, такое мечтательное, красивое, родное и гениальное. Или недодумать, а просто предположить, выразить огромную идею, результат мыслей одной неумелой и кривой фразой. А потом разбиться головой о неразрешимые вопросы окружающих — а как сделать..., а вот есть же такое огромное препятствие..., а как же то, что..., мы же обязаны делать..., мы же окружены... Мы же в осаде какого-то бреда, какого-то грязного мира, где думают только где заработать денег, с кем переспать, где напиться и что еще такого сотворить.

Где каждый день начинается с маленькой смерти, с полета души, где даже маленькие сказочные отрывки — сны, бывают страшными-страшными, еще страшнее реальности. В мире, где каждый день становится только хуже и хуже предыдущего. Где окружающие обстоятельства заставляют делать то, что совсем не хочется, что противно, что ужасно и неестественно. Где каждая секунда создает, а вторая разрушает в два раза больше. Где каждый второй никому не нужен. Где у каждого свое. Ограждаясь в котором каждый чувствует себя в ложной безопасности, закрывается в своей раковине, думает о себе и о всех, рисует мечты, читает свои грезы, увлекается мыслями, переваривает все происходящее вокруг, ловит глазами каждое мельчайшее изменение мира. И все складывает в себе, в своей пыльной кладовке, в своем тайном уголке, чтобы потом унести с собой в могилу, похоронить еще при жизни, не дав увидеть света. И все эти убийства совершать под девизом — ох, мир же жесток; я не пробовал, но я думаю не получится; мне кажется — это невозможно; так до меня никто не делал, значит и у меня не получится. Каждый боится оказаться первым. Идти за кем-то легче всего, делать по примеру, значит ничего не делать.

Где все только говорят, планируют, думают, выдумывают, представляют, мечтают, соображают, имитируют. И мало кто что-то делает. Кто хоть день, месяц, год потратил на приближение к мечте?

Не хочу ничего понимать, столько знать, так остро осознавать себя. Понимать все окружающее, выворачивать себя от всей это пошлости, несуразицы, темноты, тошноты, безысходности, от этого депрессивного водоворота событий. От всего, что приносит болезненное ощущение несовершенства окружающего мира, от его нестыковок, от его смешливости, от пьяноты сознания.

Не хочу, не хочу, не хочу. Хочу сделать что-то свое, что-то красивое, улыбающееся, хочу что-то оставить от себя, хочу дарить себя, расточить себя на что-то одно, хочу сделать, сам, своими руками, хочу, чтобы получилось, свершилось, чтобы хватило сил. Чтобы кому-то это надо было. Никому не нужно то, что я сейчас делаю, никому нет дела до моей болезни информатикой и кибернетикой, кажется, что это пропасть между миром и мной. Что я такой непонятный. Порой кажется, что надо мной смеются, когда я взахлеб рассказываю о чем-то интересном для меня. Каждому из тех, до кого я дотрагивался и кто общался со мной. За исключениями, что важно и хоть как-то несомненно.

Linia

Мягкая, графитовая, фиолетовая линия, проведенная карандашом, несмело струилась по бумаге, оставляя на ней какие-то невнятные следы, описывала какие-то события, рассказывала что-то непонятное и странное.

В ней, в линии, виделось яркое, шелковое погребение мира, заляпанные пыльцой руки и лица, кислые и горькие далекие звезды, голоса умерших людей и их имена, написанные не буквами, а жестами рук — прямо самыми кончиками пальцев, легкими движениями губ и оттенками глаз, которые беспрерывно меняли свои цвета, плавно и в мутном дыме, а потом скрывались за тяжело опускающимися веками.

Перед глазами пролетают события моего прошлого, которые кажутся лишь глупыми картинками. И весь мир в моем сознании начинает рушится. От непонимания его смысла он осыпается по ярусам, по слоям, с первого ряда, как падающие декорации на сцене. И во мне не остается ничего ценного об этом мире. Он начинает казаться пошлым, глупым, пустым, ужасным и безнадежным, просто прогнившим до самого сердца.

Дальше всплывают чьи-то судьбы, истории, реки, ветер, появляется безразличие ко всему происходящему, святое отстранение от окружающего, сардонический смех над окутывающей действительность, а потом странное, возвышенное, опьяняющее чувство всеобъединенности, сакральности и святости каждого момента. А вместе с этим — гигантские, дымящиеся глыбы чьих-то мыслей, мечтаний и снов. Ледяные осколки, цветные шары, ватные, мягкие фигурки, солнечные завесы, непроходимые стены и много, многое, многое...

Пока в голове не блеснет яркая мысль, которая создает вокруг меня черный, электролизованный шар недоумения, недопонимания, идущий вразрез с равновесием, вразрез с понятиями достаточного, дозволенного, красивого, необходимого, естественного.

Тогда открываешь глаза и в голове остается только одна фраза — как разом охватить все это и понять?

Маленькие маленького

Здравствуй. Нет, тут все как всегда. Не хорошо и не плохо. Все тоже цианидовое солнце восходит, как это ни странно, на востоке. По утрам так же отдается в голове — «На небо стекло красивое поражение цветов оттенков яичного желтка, лимонного сока, кошенили и карбункула». А эхо откликается — «На небо стекло. На небо стекло. А зачем небу стекло, оно же бездонно». Скомканные обрывки листков приносят забытые вещи оттуда, где ты сам никогда не был. Так же, как и птицы — прилетают из тех краев, где так хотелось бы побывать.

А сегодня была такая погода. Небо становится серым, грязным, графитовым и пыльным. Деревья на горизонте, еще без листьев и без света в глазах, смазываются в игольчатую строчку, не давая различить каждое отдельное дерево, а лишь представляясь целым ансамблем. Стоят такие на горизонте и притворяются небесными кариатидами. А воздух становится дико прозрачным, представляясь остекленевшей массой, прозрачной на вид, но на каждое вторжение — ветра, птицы, ветки — откликается треском, падающими осколками, паутинками трещин. Вот и все, что можно сказать о таком состоянии пространства вокруг.

А знаешь кто такая Алиса Лиддел? А миф Льюса Кэролла и Алисы? А ведь еще есть Кэрил Лидделл.

Шумный город

Буквально час назад, мне первый раз, осознанно и самостоятельно, пришло в голову, что на город можно не только смотреть; не только ощущать пальцами рук холодное дерево скамеек, восточный ветер или мягкий поток воздуха из открывающихся дверей магазина. Город можно еще слушать. Просто идти, смотреть перед собой и слышать его.

И в следующую секунду оказалось, что шарф развевается не бесшумно, а каждый порыв ветра отдается звуком движущейся материи; каждое касание шарфа моих рукавов отдается маленьким и ничтожным отзвуком. А ведь звук, даже слабый продолжается распространяться вокруг меня, ненадолго оставлять оставлять мои следы там, где я был секунду назад, а теперь уже нахожусь в двух метрах от той точки. И так дальше и дальше. Как корабль, который оставляет разводы на поверхности воды. Вода меняет свой цвет, пенится и покрывается мелкой сетью волн. Просто одно только мое движение оставляет след в этом мире, меняет его бесповоротно и неотступно. Передо мной, повинуясь воздушным потокам, расступаются снежинки, а позади меня они ударяются друг о друга и вертятся в белом хороводе, как на карусели. И повернув голову, можно услышать легкий гул того самого движения. А некоторые снежинки ударяются о мою грудь, плечи, рукава. И каждое такое легкое касание отдается еле слышным щелчком, а все вместе они складываются в еле заметный треск. Наверно, снежинке очень страшно сталкиваться со мной, это меняет ее представления о мире и о ветре. Может быть, ей интереснее было бы упасть на чугунную ограду, на ветку дерева, на чью-то могилу или растаять на чьих-то губах или ресницах. Да что это я в самом деле...

А потом шорох крыльев. Звук зеленого светофора. Сигарета из бумажной, хрустящей пачки и шелест закрывающейся картонной коробочки. Звук зажигалки и отзвук молнии кармана. Легкий вздох и скрип снега под ногами. Скольжение по льду и шепот, шепот, шепот — «потушить свет, чтобы меня притягивало твое присутствие», «ощущать, как перебегает тепло», «как прикосновение кубика льда — чувствуешь легкую дрожь», «прохлада, секунда, обжигает», «шепот как будто лопаются пузырики на пене горячего кофе со сливками», «голубой колокольчик, с которого слетает роса», «шелест платья и мягко на носочках», «сладкий, тягучий дурманящий голос течет по венам», «время утекает и события тотчас стираются», «каждый изгиб, каждая линия, каждый вздох, каждое слово, каждый звук», «стою ли я того, что мне досталось», «не само совершенство», «до конца».

И где-то далеко в голове звон от всего происходящего, и легкие, ледяные, полые, гулкие, звонкие, как серебряные колокольчики, звуки падающих капель чего-то вынужденного и вымученного в глубокую чашу внутри меня. И пока она не наполнилась — значит можно слушать, смотреть и чувствовать. А ты всё даришь мне эти капельки, больше всех. И я счастлив.

Великолепная трагедия

Эта чертова карусель раскручивается мгновенно. Ложишься, закрываешь глаза и полетело. Перед закрытыми глазами проносится череда ярких, vivid, изображений. Похоже на наркотическое опьянение или на сумасшедшее безумие. Голова немеет, разум окутывается туманом, на губах застывает bienheureux улыбка, ощущаешь легкость движений, можешь придать своему телу любую форму, позволяешь себе непозволительные обычно вещи — выкурить сигарету прямо перед сном, заснуть не обняв подушку как обычно, а положив на нее голову, послушать музыку и даже забыться сразу, без двух или трехчасовых ворочаний в постели.

Даже не нужно укрываться ничем, старая привычка спать «под чем-то» на время куда-то пропадает. И можно лежать и ощущать частью себя холодную льняную или хлопковую ткань, а другой частью потоки воздуха над собой. Без мучительных мыслей, без страха темноты, без всего ужасного. Просто ложишься и засыпаешь...

Так бывает только раз в сто лет. И за 5 минут можешь передумать и решить все проблемы, которые так упорно не решались последнюю неделю... Один великий художник так решал сложные задачи: Сальвадор Дали часто прибегал к методу тарелки и ложки. Сидя на стуле, он засыпал с зажатой между пальцами ложкой. Постепенно хватка ослабевала, ложка падала и ударялась о лежащую на полу тарелку. Возникшие во время дремоты мысли могли быть новыми идеями или решениями сложных проблем. Такое правда случается после двух трех тяжелых дней. А потом они приносят мир. А проснувшись утром, выбираешь, какой из двух прекрасных снов запомнить. Потому что два запомнить не успеешь, а так хочется, чтобы хоть одно видение осталось в памяти. Чтобы было потом чем успокаивать себя, когда надо мной опять, в который раз, сгустится тьма, станет тоскливо, униженно, брошено, холодно, безнадежно и так грустно.

...Когда любое малейшее движение станет отвечать ударом по голове. Глухим и метким ударом. До дрожи в руках, тошноты, боязни света, потери вкуса, оглушающей, пьянящей и изничтожающей все той же боли все там же. Онемевающая и покрывающаяся тонкой нитью льдинок и в то же время горячая и жгучая, горькая, странная, заворачивающая в толстый, звуконепроницаемый холст, головокружительная, фривольная, все себе позволяющая, неуправляемая и не требующая приглашения. Все она.

А потом спокойствие и тишина.

И все снова — она, чертова карусель, спокойствие и тишина. Полная Луна. И так в любом порядке и в любом количестве. И только Луна всегда вовремя, так ожидаема и так предчувственна.

Присутствие

Такая скругленная, гладкая, ничем, кроме как своим присутствием, не привлекающая внимание.

Март

Великий Март.

Амбивалентный месяц. Греющий днем и убивающий насквозь продувающим ветром ночью. Рождающий капельку воды на скате крыши, ведущий ее, сияющую в солнце, вниз-вниз, а потом резко и безжалостно кидающий ее вниз, сковывающий ее, летящую, холодным ветром. А потом с улыбкой наблюдающий, как замерзший кусочек воды, который уже не похож на капельку, разбивается об асфальт с хрустальным звоном. Смотрит на эту нелепую смерть, улыбается, а потом хватает в руки ворох снега и устраивает траурный, белый карнавал, заметая все пределы и все концы. А потом соблазняет еще и еще одну каплю... И всех безжалостно убивает. И лишь потому прощают Март, что он в силах все это воскресить. В силах найти тепло для льда. Лоляьда.