тихо.

представь себе, что ты оказываешься в пространстве, но не узнаешь всего вокруг. чувствуешь опасность, не вполне очевидную, где-то на клеточном уровне, непосредственно в «тебя-определяющей-матрице». всюду тревога. она даже в воде, замкнутой внутри твоих клеток. вдруг ей становится тесно и она пытается бежать через слабости и пустоты психики. разворот, инерция, вход и выход, до сумасшествия, мирокружения и завихрения. ты ощущаешь свою структуру, волокна, течение крови, распадающийся кислород, чувствуешь проникновенный вкус окисляющегося пространства, которое ты впитываешь и усваиваешь с тошнотворным и прогорклым аппетитом. ужасное нечто проникает между твоими клетками, раздвигает межклеточное пространство, удаляет соединения и спайки между органами и они рассыпаются, как яблоки из опрокинутого ящика. стуча по пустотному полу и закатываясь под сеточную кровать. оно задевает рецепторы и ты понимаешь, что источник опасности не снаружи, а внутри и пытается дотронуться до твоей самой сути, до того, что делает тебя живым. забирает смысл твоего существования. ты растворяешься в окружении. ты уже воздух, деревья, небо.
тебя больше нет. оно тебя съело и сделало собой, дав понять смысл мира на секунду, а после швырнуло обратно. уже пустого. об стену, вдребезги. гулко хихикнув в надломленное основание черепа.

...маленький мальчик в рубашке, застегнутой на все пуговицы. в жесткой тканевой оболочке с режущим воротником. задержанный грубыми нитяными волокнами. пресеченный воздушный путь перестает быть источником блестящих глаз и влажного дыхания. распластанность и неожиданность, переходящая в южный ветер проливного дождя. погрызенное в ненависти, терпении и безделии изголовье синей, зеленовато-земляной кровати кровати. нет, серьёзно! на высохших и подернутых пеленой лохмотьях дешевого полотна из спрессованной стружки и отходов более совершенного производства можно было видеть всё, что угодно. разваливающуюся плоть давно мертвого и пушистого животного; рассыпанный по полу мусор со старыми пищевыми отходами; накипь из медицинских сосудов, простерилизовавших тысячи хирургических инструментов. чаще убивавших от бессилия науки, чем спасавших. туда, в эту деревянную полость, отлично и нарочито, вмешаются мои губы. большие и вкусные. ты-то, тёмная и склизкая пустота, точно знаешь, какие они в близком прикосновении. рядом с живыми и пульсирующими сосудами, совсем близко к звонящим нервным окончаниям. недалеко от прозрачных и высохших разводов и подтеков — последствий отрешения, навзрыдных ураганов и замыканий контуров двух миров. через много лет оказалось, что это не так обстоятельно и не так тошнотворно. контур в дверях, я помню; я испугался. а тебе было смешно. всё просто и обыденно — полагалось лежать тихо. как-будто спишь. или пробовать заниматься своими делами. читать книгу, грызть кровать, пытаясь увлечься телевизором, который я всё равно не видел (очки надо было еще успеть найти). а оно прикасалось. делало все аккуратно, чертова тварь.

...украденный и спрятанный бублик, чтобы съесть ночью; с черным точечным маком, как череды вселенных. я в каждой. и знаешь, там нет верхних пуговиц. там есть строгое правило — окна на этажах выше третьего не открываются. там нестандартное издание красной азбуки не значит «преждевременная неуправляемая смерть». школьная библиотека, откуда она была принесена — это просто комната. там есть, и до сих наверняка, недосягаемый угол с растениями, подобиями пальм, с полом, залитым грязной водой для полива. вода вытекает из кадок, оставляя на окостенелом и остервенелом линолеуме следы извести, останки ракушек эры динозавров, микрочастицы и отрывки генетических цепочек людей, давно умывавшихся ею. пахнущая земляным ветром, пластиковой духотой лейки. стенки которой выцвели, как глаза человека, вечно смотревшего на солнце. он всегда жил в ожидании дождя на планете, на которой никогда не было упоминания ни о какой жидкости. вода разливается по полу и окружает прилипшие к полу и почерневшие жвачки, косые линии узора, жестяные держатели швов. собирается в углублениях и ямах, вызванных своенравным поведением бетона на только залитом полу и невнимательностью строителей. а над всем этим еле живые стебли, которые шевелит поток волшебства, вырывающийся из книг, изданий, журналов, табулярных листков и полок обычной школьной библиотеки. этот угол всегда отдавал сладкой уникальностью замкнутого пространства. живущего по своим правилам и благодаря своим внутренним течениям. поражающий тем, что он самостоятелен и жив только потому, что он так хочет сам. не пускающий никого в свои пределы. и тем более и сильнее манящий и увлекающий.

feel invisible.

болт, скрепленный болью через самого себя, лопнул и оборвался, оставив части себя далеко внутри своего бывшего окружения. надо достать, сделать больше, обвиниться в непорочности и признаться в непрочности. отдаться неразделенной железной кислой тоске; платью, с бáнтами и красотами, развалившегося изнутри на плотные нити, спутанные потоками ветров и морей.
выбирая между призрачной и тоскливой надежностью (не ё, а почти э) и существующим вселенским «дотянуться рукой к телефону». изблизка настолько, что как обожёнными кислотой пальцами рук по грубой шерсти петербургской кофты (с дырками на локтях), по цепкой поверхности, дергающей за нервные окончания, ведущие в самый очаг возгорания раздела сознания; как воспоминаниями из тамбура состава М-а — Л-д на открытом перегоне по сегодняшним событиям и горящим на открытом воздухе от переизбытка О2 откровениям.
мысли обкладываются льдом; холод обкрадывает их и отбирает последние хлопья тепла. горячие сгустки южных океанских течений; высшие формы мягкости — солнечные пылинки и тающие сахарные капли; цветы, дышащие самой поверхностью своих импровизированных легких, неглубоко и без придыхания — все это не может остаться на бригантине, которая из последних сил пытается пересечь последнюю дозволенную ей параллель и оказаться в неразделенном океане голубовато зеленой горькости, рассыпчатости смеси известняка и льдовой крошки, которая скрипит и кричит под набегающей кормой корабля. оближи губы, на них должен остаться именно такой вкус — терпкий, в мелкую сеточку, парализующий центр сознания и обостряющий до тошноты световые рецепторы.

волосы медленно развеваются по ветру и меня больше нет.

истошность.

fire beneath the ice.
не как положение, а как происхождение (амстердам).

полоски внутри чашки кофе показывают разные исторические уровни его в чашке, рассказывая о количестве глотков, за который оно закончилось. (париж)
вспоминается развевающееся накрытие двери подъезда от сквозняка, где проходит ремонт и все выкрашено смущенной своей чистотой краской. крайним полем зрения это напоминает сумасшедше интересное действие. и крошащаяся жвачка, только вынутая из обертки, — как осколки известки в подъезде. по углам, вдоль стен, на перилах и даже внутри звенящих пустотой почтовых ящиков. (москва)
потом вступают они — звучные, ключевые, серебряные твои слова. титры, перечисления имен, как причастных к ореологии и пространственности окружающего мира. они, титры, — как скорая помощь. по ком летит по небу ракетоносец твоего белоснежного радиоудара? кто рад волне сонливости и облачному крещендо на дне чашки какао? (нигде)
почему морковный сок намного тошнее (истошнее‽) морковки — как отличие цельного и единственного концентрированного содержания чего-либо от обычной ненормированной и разбавленной сущности, которую все знают и помнят. (амстердам)
а тем временем высоковольтные провода окисляются под пыльцой яблочного сока, всё наружу, всё болит и тянет, цветет полынью и сырым подвалом, мин – йылға. запиши мой голос на бумагу, протяни эту ленту через горячий букет, испачкай её приторной пыльцой и парящим дыханием. (москва)
машина, дающая ответы на странные вопросы. e. g., что больше сантиметр или кофе. писать восьмерку через две отдельные окружности, а не через одну линию-лемнискату. (париж, метро)
в метро навстречу вышли две красные гвоздики, несомые пожилой женщиной и грустно рассказывающих друг другу историю смерти целого человеческого мира; и одна роза, задохнувшаяся в ледяном полиэтилене и застрявшая в объятиях противоположности по сущности и подобия по видению своего минутного будущего. (москва, метро)
нотки — нитки — внутри. уходить из дома до заката. говорить до и после смерти. отдавать что-то через плечо, не оборачиваясь. силуэты накрышных антенн. (пространство)

Телеграмма.

Копались цыплята в кустах георгин,
Сверчки и стрекозы, как часики, тикали.

Телеграмма тяжелого состояния застала неожиданно. Разорвалось всё, кроме бумажной полоски сообщения. Буквенное свидетельство будущего временного отрезка, неразрывно связанного с поездом, с двумя пересадками, чужим вокзалом и высокой надеждой получить ответ в приемном покое, а не в зале выдачи вещей и остатков. В почтальоне, доставляющем незапечатанные послания, не меньше отрешенности и безразличия, чем в сумасшедшем человеке. Ничего не говорить, понимающе молчать и просто отнести сообщение туда, где его не ждут, обменяв на подпись в официальном бланке. Или ждут, но не в таком виде. Тогда радость от ожидания выворачивается в такие же по силе разочарование и тоску. Лёгочное, лечится, может это только плохое настроение, не было ведь никакого несчастного случая. Позвонить некуда, надо срочно ехать. Билетов нет. Но по телеграмме, официальному свидетельству тревоги, выдают пропуск в вагон, специально зарезервированный для таких случаев. Через несколько часов проходящий поезд медленно отправляется, засыпая на ходу.

Дальше всё как всегда — цитрусовое облако на запястье, молескин — на стол, чай в чашку, а эмоции в ладошки. Пока едет поезд ты оказываешься в другой и параллельной Вселенной. Мысль, остановленная здесь даже на секунду, сразу повисает в воздухе и сразу оказывается за тобой. А что дальше с ней может произойти всё, что угодно — она может провалиться в озеро сознания сзади сидящего пассажира, завертеться в потоке воздуха и снега (такое может быть даже в июне, потому что снег — это состояние), расходясь векторными потоками против движения состава, или остаться мелким признаком на одежде человека, пережидающего прохождение состава, потому что живет он на одной стороне железнодорожного полотна, а жить ходить на другую сторону дороги. Садится нужно по направлению движения состава и ловить идеи всех впереди идущих вагонов, электричек, людей, ветров, солнц и лун. Всем этим клубком сознаний управляет машинист. Когда-то давно таким человеком мог быть еще и стрелочник, который мог одним движением слить два лавандовых и блестящих потока. Когда пишешь в повисшем в воздухе блокноте в поезде, то некоторые слова получаются совсем неразборчивые — поэтому приходится писать их по несколько раз, чтобы потом можно было разобрать всё написанное. Примерно так же, как ты повторяешь про себя непонятную сразу фразу, чтобы понять её и осознать до конца. Поезд раскачивается до крайних амплитуд, врезается в уже спящую область и упраздняет точки и восклицательные знаки. А вопросы он не трогает. В поездах нет вопросов, только тянущая надежда. Поезд превращается в комнату, за окнами которой глубокая, как пропасть, осень, дождь, горячесть плиты, яблоневый дым, шерсть, туман, забившийся в стакан и влажность, боящаяся подойти близко в огню. Мысли больше никто не ловит, поезд спит и маленькие яркие звездочки просто висят в воздухе, покачиваясь как инородные кусочки в сосуде со стеклянистым желе. Глубокий-глубокий черновик. Несвязный и по частям, который иногда выливается в приступы аккуратности, необходимости завершенности, окунания в спокойствие. Пытаешься сидеть ровно и не двигаться, чтобы не спугнуть это чувство. Двигаются только руки, плавно перемещаясь над бумагой, а иногда и в волосах.

Она в это время лежит и тонет в чрезмерно простиранных простынях, в хлорном чистящем средстве, в холодности больничных окон, в медленно испаряющихся эфирах из коричневых склянок у изголовья, в хрустальном эмалированном звуке падающих инструментов на другом конце коридора. Успейте кто-нибудь дотронуться до развевающейся пурпурной теплоты Белой принцессы, расходящейся циркулярными потоками далеко за границы палаты, больницы, города. Темнота помещения обволакивает, звездное небо начинает казаться много близким, чем его можно представить. Бинты, белые дороги, зима среди сотни домов, которая заметает все пределы и прочерчивает линии и аккуратные белые строки. Звезды примерзают к воде вокруг колодца, к железным предметам, обводкам печных труб. И остаются в таком виде до рассвета, медленно дрожа и вздрагивая от каждого движения, пусть даже и на другом конце планеты. Маленькие мириады посланников принцессы, обхватывающие своим маленьким существом самые холодные выступы деревенской зимы. И не то чтобы они против своей воли застряли в этом пространстве. Они думают, что это им просто так хочется. Наследники доброй воли. И никто не сможет убедить их в обратном. Они ждут Белую принцессу. Из года в год, из пространства в пространство. Но сейчас лето, до деревни далеко и за окнами медленно плывут в масле уставшего города пылающие собрания самых середин цветов и стихотворений. Горячих, в скрипящей пыли, настолько приторных и головокружительных, что город становится одной большой ослепляющей страницей, испачканной в пыльце и которую нет сил перевернуть. Но есть силы закрывать глаза и представлять. Рука повисала над воображаемой холодной рекой. Спасающей от пыли и шума городов, от времени и больничных холодностей стен. На прозрачном дне видны недавно принесенные камни, еще не ставшие круглыми и согласные на всё. По реке плыли бумажные страницы из грубой бумаги, волокна которой осязались пальцами, как ощущаются швы на новой близкой одежде. Потом, со временем привыкаешь и кажется, что они даже удобны и приятны. Волокна листов распадались на множество частей, как человек под двумя годами через дефис распадается на зеленые и мягкие стебли травы. Настолько мягкие, насколько добрым был человек. Начинающаяся прохлада и отвращение позволили ей подняться над кроватью, разорвать осознание беспомощности и решиться.

Она закутывается в бело-синее шерстяное одеяло, тихое и спокойное, и, мягко ступая, выходит из палаты. Сразу после двери начинается пространство. Именно оно расстилается вокруг автобуса в ночной поездке, сквозь окна которого ничего не видно, или начинается сразу за горизонтом, с самой отдаленной и еле доступной взглядом точки. Иногда в темноте, которая раскачивает автобус и поддерживает его в четырех точках, чтобы он не провалился с концами, видна полоса света. Всегда в одном и том же месте, как Большая Медведица. Может это была взлетная полоса аэропорта, череда ветряных мельниц, бессмысленно подсвечиваемых для красоты, а может фары длинной вереницы автомобилей, остановившихся и ждущих кого-то на объездной дороге. Ждать никогда не поздно.

В первые 18 лет у принцессы не было никаких причин покидать едущий автобус и выходить в пространство. Или мешала метель, или отсутствие остановок, или сон. Но сегодня это стало необходимостью. По той причине, что она не могла появиться ни в городе, откуда ехал автобус, ни в деревне, куда он направлялся. Сущность её была в другом месте и у неё не было никакой возможности показаться под уличными лампами и ограничить себя углами домов и переулков. Она просто бы туда не вместилась. Углы домов врезались бы в её легкие, электрические провода и трамвайные пути опутали её ноги, а непрекращающийся поток мыслей всех жителей заглушил бы даже звук её еще бьющегося сердца.

Из едущего автобуса все, что находится за его пределами, воспринимается как огромный и цельный мир. Мир с легкостью существующий без тебя, переплетенный сложными смыслами и живущий по неизвестным законам. Хочется прикоснуться к этому, осознавая, что под легкими оболочками своя жизнь, жуткая самостоятельность, непрозрачность шагов и красот. И повисшее над всем этим тяжелейшее поражение тем, что всё это происходит без твоего участия. Обыденная реальность не может быть такой. Человек, живущий в ней всю свою жизнь в привычной обертке, перестает думать о ней, как о чем-то чужом и внешнем. Ты внутри и часть от целого, причастен и важен. Ощущение себя хоть и одним из миллиардов, но самостоятельным источником истории планеты. Один десятимиллиардный источник смысла бескрайне малой части вселенной. Но за окнами автобуса совсем не то, к чему ты привык. Там то, что объясняет тебе все непонятное, сборник ответов на все вопросы, оттуда приходят необъяснимые эмоции, оттуда сваливается снег, именно там растворяются вещи, которые ты больше никогда не увидишь. По земле пространства, как она и подозревала, расстилалось тонкое покрытие из тонкого света, которое улавливало даже самое легкое дыхание (нет, это всё-таки не лёгочное). Еле заметный поток воздуха, вырывающийся из принцессы, разметал на два шага вперед полосу так, что можно было видеть, что под амальгамой света находится синее, прозрачное понимание всего мира. Под которым пролетали, как киты за окном, все неразрешенные вопросы, причудливые идеи, тайные смыслы и просто самые обычные океанские пенные волны. В самом дальнем конце видимого пространства виделся дом, со слишком желтыми тревожными светящимися окнами. Она понимала, что всё, что под ногами, пришло к ней навсегда и уже никогда не оставит её. Только дом казался ей единственной непонятной частью. Восходящая Луна не рассеивала сумрака, а еле различимые световые полосы из окон нисколько не бледнели в лунном свете. Над его главной дверь было маленькое окошко, с двух сторон ограниченное пыльным стеклом. Внутри этого прозрачного куба находился высохший и замерший букет каких-то полевых цветов. Дверной звонок был подписан цифрой 297, выведенной смутным карандашом неуверенной рукой. Смешанное чувство захватывало от ощущения нахождения вне того, что всегда тебя удерживало. Первым желанием была попытка бегства от этой ловушки, которое подавлялось осознанием того, что всё должно измениться, если осознанно зайти в этот дом, понять все его темные углы, ощутить знакомый запах голубых обоев, печатной машинки, ванили и светло-зеленой мебели. И выйти из него. Выйти, самостоятельно приняв это решение и понимая, что ничего, из того, что находится там, не получится взять с собой. Это могло занять немало часов. Но хлорная и сырая палата не располагала к возвращению. Край одеяла развевается по ветру, а торчащие из него по краям редкие нитки начали обрастать мириадами все тех же маленьких звезд. Они узнавали давно отсутствовавшую принцессу, улыбались ей дрожащими лучами тёплого смысла, безмерно радуясь её появлению. Именно они больше всего выдавали значимость и неотвратимость происходящего. Приходящие однажды и навсегда. Она еще не заметила, что ни один шаг за 22 минуты пути не сделали её ближе к дому. Старое и деревянное строение казалось существовало вне рамок измерений и времени, светясь изнутри скрытым в нем смыслом через янтарные окна, которые никто не осмелился задернуть слоем ткани, чтобы не забирать у него единственной возможности казаться живым и дышащим.

Она начинала вспоминать. Светлый ураган готовящийся обрушиться на землю через тридцать лет. Тёплый, громкий, в разрезе через его сердцевину представлявшийся тихим и спокойным зверем, знавшим зачем он тут и куда идёт. Вспомнила апельсиновое дерево, косточка-источник которого еще не решило на каком континенте оно коснется дышащей земли. Заметила, что плывущее над ней облако было из той же воды, что и она сама. Легкое облако и источник её мыслей — одно целое. Теперь она могла знать всё, что когда-либо видели облака. События, подумалось ей, не следуют друг за другом, их нельзя не знать до какого-то момента, а потом узнать и помнить до конца. Её самая большая привычка, разделять всё на «до» и «после», естественная и обычная, больше была ей не нужна. История существует всегда и целиком, собираясь из целых маленьких горящих миров. Ежедневно рождающийся мир сразу получал свою конечность и понимание того, где его последняя точка и в чем его центральная фраза. Миры цепляются друг за друга пересечениями пешеходов на тротуарах и в метро, ошибками в телефонных номерах, перепутанными номерами домов, нелепыми знакомствами в переполненных поездах, несущих так в себе так много, что локомотив начинает спотыкаться и захлебываться. Маленькие и самостоятельные миры непрестанно врываются друг в друга. Сталкиваются своими невидимыми границами и обмениваются всем, что у них есть. Отдают и принимают в себя потоки историй, решений, отчаяний. А потом рассказывают всем причастным. Давая каждому возможность вспомнить всё будущее, к которому он причастен из сегодня, с которым неразрывно связан и которому обязан. Некоторые миры теряются и пропадают, сжимаются в маленькие точки и рассеиваются, как капельки цитрусовой пыли из сжимаемой торопливыми пальцами кожуры. Исчезнувший мир не забирает у нас людей, войны, встречи и прикосновения. Он только вырывает из будущей книги маленькие отдельные слова, растворяет отдельные линии, прячет от света и делает менее значимыми короткие эпизоды. Миры, пересекающиеся несколько раз не отдают друг друга в небытие, они крепко связаны и согласны умирать только вместе. Всё вновь осознанное ощущалось в её руках то тяжелой стопкой горящих бумаг в коленкоровом переплете, то букетом георгин, терпко пахнущих или туманностью Андромеды, или передержанными в фиксаторе клубками пленки. Но живее и логичнее это выглядело в последнем представлении — коробка с шумными желтыми цыплятами, которые занимались своими глупыми делами на дне картонной коробки, толкали друг друга, копались в слоящихся стенках и внимательно разглядывали свою будущность. Она поставила её на землю и, не думая о судьбе беспомощных птенцов, отпустила их в неизвестность еще более громкого и звенящего, по сравнению с ними самими, мира. Она была уверена, что они справятся. Они просто обязаны. Подобное всегда принимает подобное, но еще более оно радо противоположному, даже если оно несет в себе только опасность и обычный интерес. Цыплята попрятались кто куда, даже не пытаясь понять, что происходит. Ничего особенного они не заметили, как-будто всегда только этого и ждали. Картину, с ничего пока ничего не осознавшими птенцами, хотелось вставить в раму и оставить висеть в матовом воздухе. Как символ, как знак им будущим. Они тоже должны вспомнить эту решившую их судьбу ночь. «Надо взять её с собой в дом, спрятать от ветра…», — думала замерзающая принцесса, — «Смешать два смысла, принести этот ключ в единственное тёплое в этом пространстве место».

Только теперь она поняла, что дом находится всё на том же расстоянии. Мириады внимательно наблюдали за удивлением на её лице и сбивались в маленькие тёмные сгустки. Несколько раз они скатывались ртутными шариками на прозрачный пол пространства, растекались по нему и собирались в странные фигуры и слова: «Экзальтация. Лепет. Снежинки. Анапест. Соната. Бездна. Перекресток. Кровеносная система. Кошениль. Закат. Неизвестность. Идиосинкразия. Тупиковая ветвь. Масляный закат. Карбункул. Пыльный взрыв. Россыпь. Горсть. Льдиный звон. Шум дыхания. Леденцовая роса». Они что-то хотели ей сказать, но она не обращала на них никакого внимания. У них получалось привлечь только внимание сонного кита, смотрящего на происходящее из своего нижнего мира. «Очевидно, ведь», — думало большое животное. Случайно осознанное неуменьшающееся расстояние слишком сильно откликнулось принцессе и ударило её в самый центр отчаяния. Нужен был другой план, другое действие, что-то совсем непохожее на всё предыдущее. Что-то, что могло казаться глупым и диким в предыдущем мире и абсолютно естественным здесь. Какое-то самое неочевидное решение, отказ от привычного течения мыслей. Надо что-то отпустить. Раствориться или спрятаться. Или наоборот, сделать то, чего она так всегда боялась. Все путалось. Так же, как и желтые окна дома начинали путаться в черточках начинающегося снегопада. Она сидела неподвижно и только хаотичные движения рук выдавали её не только физическое присутствие здесь. Она собирала свет в ладони, а потом рассыпала его, раскидывая вокруг насколько хватало сил. Северный ветер не смог не заметить вновь возникшие в своих владениях обстоятельства, которые еще не были засыпаны тонким слоем света. Он обратил внимание на неё и внимательно разглядел. Он не мог жалеть для неё света и готов был отдать всё, что у него есть. Каждый новый оборот снежного покрывала начал отдаваться в ней или приступом понимания, или разрешением очередного вопроса, или осознанием завершенности всей этой короткой истории. Она уснула, свернувшись в клубок, который уже ничем не отличался от окружающего пространства. Мириады улыбались.

На следующий день стало еще жарче. Пробегающие картины из окна поезда прокручивались уже в обратном порядке, но уже из молочного и матового окна кареты скорой помощи. Лимонно-солнечной, как эрангис, цельной, устремленной, сумасшедшей. Квинтэссенция высшего и неприкаянного союза идеи помогать (как повседневной и неособенной деятельности) и отрешенной, оголенной пустоты в отношении невозможности выживать самостоятельно. Самая идеальная комбинация цифр, на другом конце которых отвечает внимательный и простуженный голос, четко и быстро запоминающий все обрывочные симптомы, оборванные описания случившихся событий, короткие и придушенные выкрики, испачканные в непонятности происходящих событий, случающихся внутри самого тебя. Но ничего притом не обещающий, а только отправляющий призрачную возможность поддержки, рассекающий тягуче-спящий или жутко живущий город по полосам встречного движения, разрывая сознания и слух пешеходов синими сиренами, мерцающий в крайне боковом зрении блестящими осколками стремления прорываться, вдыхать, вникать, разламывать и оборачивать. Отдающая рассыпчатым лимонным вкусом и обтянутая в некоторых своих частях холодящим клеенчатым покрытием. Стохастическая на вид смесь порошков, растворов, звенящих стеклянных ограниченностей, проводов и трубок, с легкостью впитывающих тяжелейшие восприятия собственного тела, растворяющих тяжелые сгустки отрицательности и превращающих их в проливающийся в окружение вспененный эфир выработанного вещества. Приносящая облегчение — или от внезапного прекращения боли, или от первого вздоха после забытия и потустороннего путешествия, или от возможности снова видеть окружающий яркий свет мониторов и экранов. В этот раз машина скорой помощи выполняла другую задачу. Задачу путешествия из одного города в другой замерзшей и спящей принцессы, завернутой в клетчатое одеяло. Шерстяной лоскут громко возмущался всей своей колкостью и не понимал зачем он тут, когда уже нечего сохранять.

Увеличенная документальная фотография за стеклом шкафа уже давно стала старше принцессы. Сирень, посаженная в первые дни в еще незаросшую травой землю, заняла все свободное место внутри краткой ограды, обернув весь воздух своими плоскими и бледными листьями. И медленно, из года в год, протягивала свои ветви к крыше дома, где на чердаке лежала легкая деревянная рама. На ней, из-за многолетнего слоя пыли и темноты, впитавшейся во все стены и перекрытия, сложно было что-то разобрать, кроме череды желтых и беспомощных пятен.

половина всех цветов мира.

Половина всех цветов мира — морские. Все остальные оттенки — чтобы хоть иногда отвлекаться от воды и бесконечности.

Память обладает странными свойствами. Каждый раз вспоминая все прошедшее, невольно добавляешь к этому эмоции настоящего. Обостряешь всё вспоминаемое — и уже запоминаешь всё в новом виде. Или в более красивом и мечтательном, или в более ужасном. Через несколько лет уже и не вспомнишь, как всё происходило на самом деле. Проходите в кабинку и раздеваетесь до души, до самой живой мякоти. И в память вам останутся кусочки слепящих фотографий, спрятанных за хрустящей молнией вспышки, ослепленные глаза, с плывущими перед ними кругами и образами, трясущиеся от напряжения руки и бумажные кусочки, по толщине больше похожие на картон или билеты в кино, на которых находится постороннее видение происходящего. В голове, где-то в глубине темного вечера твоих мыслей останется другой образ, картина по другую сторону берега, а берега, как известно, равноценны и даже не понятно, где левый, а где правый берега. Это как посмотреть. Седьмого у тебя был очень холодный поцелуй, который отдавал снежинками, но согревал не меньше, чем тягучий и густой чай, в котором столько сахара, что если его вытащить из чашки и сложить на столе, то получились бы огромные горы, переливающиеся в теплой и желтой кухонной лампе. Не как снег, который даже в свете свечи или старой мотоциклетной фары, всегда отдает неимоверной белизной, как вечное сознание. С утра, когда ты только просыпаешься — весь день чистый, в нем призрачно присутствуют только сны, если у тебя хватило сил их запомнить. К вечеру от всего это белого передела остаются иногда только проталины и цветы, а иногда только черная земля. Но чаще всего остается нечто, похожее на последствия огромной катастрофы-метели, которая относит часть во вчера, а остальное отдает в соседние разделы — запахи, пространства, прикосновения. Оттуда приходит некто и своими длинными крыльями очерчивает на твоем поле то, что ему хочется. Каждый день изменяется список того, что хотелось бы сделать. И изо дня в день остаются неизменными только несколько пунктов — забраться на маяк, увидеть океан, поработать баристом в кофейне и отправиться в путешествие одному. Но в мире столько всего на двоих — столики в кафе, диванчики в кино, места в троллейбусе или автобусе. В этом плане московский трамвай очень склонен к одиночеству, слишком много я видел трамваев, в которых нельзя сесть рядом.

Когда нечего вспомнить или не хочется ничего вспоминать, то я представляю птичью стаю. Если перестать её кормить или ей станет слишком тесно, то она разлетится. И чем больше было птиц, тем сложнее будет собрать их всех обратно. Иногда даже невозможно. Потому что, кто знает, где окажется каждая птица и уже никто не сможет найти их всех. Птичья стая — это воспоминания. Они наполняют тебя, постоянно перемешиваются. Воспоминания всегда меняются. Каждую секунду. И вот тогда начинает казаться, что ты никто и ничто, потому что не можешь окинуть внутренним взглядом всего себя, понять, кто ты есть на самом деле и осознать свое прошлое. Человек это не то, что вы видите перед собой. Человек — это огромный ворох всего, что успел сделать за свою жизнь. Мне не хватает знания не моего, но похожего на меня, прошлого. Нравится идея, что кто-то из родных мог жить теми же снами и фразами, как и я. Вдруг им приходили такие же идеи и такие же мысли. Вдруг они делали похожие поступки и ошибки. Но этого, уже к сожалению, я никогда не узнаю. Как и много всего. Сегодня шел по городу и всматривался в лица прохожих насколько хватало моего плохого зрения. В какой-то момент начинаешь ощущать связь между собой и городом, показалось даже, что мы начали дышать в одной тональности — ожидаешь встретить знакомых людей, увидеть знакомые места, ловишь привычные запахи, которых тут никогда не должно было быть и никогда не будет. Когда ты просто идешь по городу, то, наверняка, тебя украдкой кто-то читает. Книги в твоих руках, слова, признания, улицы, свои-твои ладошки, хотя как свои, все же только твои, взгляды, небо и движения. Прочитай и меня, моя неуверенность. Пожалуйста. И уходи. Выкинь все и уходи.

Оставь этот мир в покое. Не забирай ничего, кроме впечатлений. Стань небом для любимой птицы. Научись иногда замечать очень обыденные вещи. Например, касание обувью пола, шелест одежды, привычные поверхности. Случается, что всё такое простое складывается так, что становится необычным, подробным и несущим что-то сверх неестественное. Как в солнечной полосе, пробивающейся сквозь листья в шесть часов вечера в сентябре месяце, проваливается весь смысл мира. Представляешь? В нежной, нервной, тоскующей полосе света до тебя долетает осознание причастности ко всему миру целиком и сразу. Пожалуйста, не смейся сильно, когда будешь это читать. Потому что я устал. Устал так сильно, что мне тяжело носить даже наручные часы. Вот в такие моменты надо попробовать полетать — всё просто, надо только зажмурить глаза, и прыгнуть, даже просто стоя на земле. И на сотую долю секунды, уверяю вас, вы ощутите полет. Впрочем, перед этим надо потренироваться. В конце концов можно дойти до такого же ощущения, как во сне, когда мы падали с воздушного шара прямо на облако деревьев. Нам не оставалось ничего сделать, кроме как просто обняться.

умрите меня, громкие улицы; держите, меня ниспадающего.

после написания текста, я обхватываю написанные буквы через квадратные и пластиковые клавишы ноутбука. так же, как обнимаешь спящего человека через одеяло или ощупываешь через шарф свои легкие, источник полёта и внутренний кусочек неба.
вертишь, рассматриваешь, стараясь не уронить и не рассыпать. как хрустальную люстру с тысячью подвесок, которую сняли для чистки от пыли, месяцев, взглядов и слишком накопившегося в ней искусственного света, который уже начинает проступать капельками масляной и бледно зеленоватой горечи.

солнечные слова.

в магазине меня встретил холодильник, попытавшийся меня укусить за край одежды. когда сойду с ума, первое, уверен, что произойдет — это обращающийся ко мне холодильник, который прочитает что-то из раннего бротигана, вывалит на меня горы недоеденной еще с прошлой недели еды, грустно завернется в кашне и обиженно спрячется в темном углу, продолжая светится своим белым и пустым нутром, вздрагивая и задыхаясь от работы своего северного и обледеневшего компрессора.

в этот магазин я пришел не покупать, а выбирать. выбирать сливы. жёлтые, полные и тяжелые, как желуди, как обломки солнечных лучей, которые кто-то собрал в пучок и начать ломать, как длинные ветвящиеся спагетти. мне нравится пытаться увязнуть руками в студенистой и крепко хватающей за руки массе сливового ящика. он притягивает, светится от самого входа сквозь скрывающие его полки ярким и танцующим светом. янтарный, прозрачный, горячий. ждет меня как старый и добрый знакомый. как свет для светлячка. под тонкой верхней оболочкой протягиваются живые когда-то жилки, полоски, дорожки, системы, доставлявшие воду и живые отголоски большой и дымно дышащей под корнями земли, а обратно уносившие солнечный свет. который прятался в подземельях и накапливался там, чтобы в один обычный день взорваться и уничтожить планету для нового тысячелетия. сияние, которое подогревало землю для ходящих по ней босиком существам. желтые сливы — дрожащие сгустки шипящих солнечных слов, которые говорились берегам африки, в этом краевом столичном магазине кажущиеся чужими, пошлыми и сохранившими только остаточное и нетеряемое — материальную и физическую форму. уже лишенную смысла, не имеющую возможности жить в своем привычном контексте, в своей обертке, в своем обороте воздуха. они потеряны от своего мира и медленно умирают, утончаясь в своей кожуре и теряя влагу так же стремительно, как вата, только что вытащенная из эфира. быстрыми движениями пальцев я выбираю тех, кто уже держится на последнем воспоминании, кладу в крайний в их жизни пакет и отношу к себе домой. на кассе ощущается невыносимый жар от верхних ламп. жуткое гудение, почти крик текущего по проводам электричества, разрывающее голову и сознание на развеваемые по ветру отрывки снов, пролезающее между самыми близкими клетками организма, заставляющее все плыть перед глазами в масляном тумане. как если смотреть на горизонт, из-за которого выпадают последние лучи солнца, падающие на гладь крыш спящего города, отскакивающих от них и застревающих в немытом фасадном остеклении. из-за лампы выглянуло лицо и еще раз напомнило, что теперь это только по рецептам. 

в уличную бездомную корзину выброшена белая сфера, похожая на воздушный шарик. тлеющий комок бывшего фильтра не вызвал хлопка, а отскочил от него и исчез в бездне, сопроводив это звуком падающих спелых вишен на крышу веранды или в емкость, подставленную под встревоженные человеческими руками ветки.

в подъезде две двери, вторая расположена неестественно и не из-под руки. первая открывается с усилием, следуя за рукой, откидываемой за спину. следующая расположена сразу за внешней, повторяя ее размеры и расположения своих частей. берусь за ручку, делая левым ботинком шаг вперед, правым перекрещиваю путь левому и оставляю его в воздухе, не касаясь этого встречающего пропыленного коврика. в итоге правая нога оказывается слева относительно всего тела, заставляя балансировать только на одном ботинке с обратно завязанным шнурком. в такой неустойчивой позиции равновесие теряется и я падаю назад и вбок, открывая своим весом дверь — вскинутый взгляд как обычно замечает не меняющийся уже второй год потолок.

синее ведерко.

Над домами пошел противопоставленный ночи снег. Крупный, округлый, блестящий. Скатывался по краям карнизов, собирался у краев домов, заполнял собой все неровности города и делал его похожим на себя — устремленным, покатым и звонким. Все стало бело-черным. Середина площади была перечеркнута трамвайными путями, пересадка между которыми была бессмысленна — ветка, идущая с севера на юг давно не работала. На площадь Первого апреля смотрело несколько полуслепых окон. На её середину вышел человек, мгновенно, одним росчерком, убедился, что все окна на месте и ни одна лампочка не перегорела и, считая шаги, пошел к противоположной стороне, делая вид, что задранный край его пальто к нему самому не имеет никакого отношения.

Свидетелем всего этого были только лампы, которые видны в квартирах с улицы. Они могут быстрым шепотом рассказать о половине того, как все выглядит внутри. Робкие, застенчивые, квадратные, бездушные, просто белые, синеватые, тёплые, желтые, моргающие или с ровным струящимся светом. Наблюдение за окнами с улицы — безнадежная и бессмысленная попытка прикоснуться к нужному и соединенному, к нужности кого-то кому-то хотя бы просто из общепринятого обязательства. Под этими лампами пьётся чай, окисляется и чернеет поделенное на троих яблоко, загораются чужим для себя оттенком исписанные листы бумаги, просыпаются и поднимаются в воздух строки из книг, успевшие забыть как выглядят внимательные глаза, подвисают островные и зеленые миры, на которых начинает идти дождь от тёплых комнатных лучей и которые схлопываются в мириады светящихся точек, когда кто-то щелкает по выключателю. Эти мерцающие точки потом скатываются по световым дорожкам уличных фонарей в окна, собираясь над домами в бесконечные нити объединяющего городского пространства. Если только шторы, ограничители домашнего смысла, границы, хранящие создаваемое внутри (хоть оно и не меняется от внешнего наблюдения), источники таинственности, не мешают им. Попытка придумывания, что происходит внутри — по обрывкам, вещам, которые лежат на шкафах, частях картин на стенах, обоях — почти всегда заканчивается неудачей. Иногда за стеклянными плоскостями можно увидеть живущего там человека. Это создает более полное впечатление о человеке, чем случайная и мимолетная встреча с ним в метро или на улице. Под комнатным светом человек более трепетный, открытый, естественный, незащищенный, более настоящий и живой — ощущается дыхание, направленность, присутствие смысла. Всё из-за лампы.

Человек, дойдя до противоположной стороны площади, открыл низкую полуподвальную дверь и позвал того, кому нужно синее ведерко с обычной водой, кто понимает только самые важные ему фразы и живет только в открытых дверях, образец ограниченности и уверенности. На скрип легкой и развалившейся двери город отозвался щелчком оконой рамы. В неусмиримом потоке вырывающегося лампового света, задыхающегося в студенистом морозном воздухе, появилась рука, обернутая полосатым шарфом, подхватила горсть снега, подкинула его вверх и звенящий смех понесся навстречу холодной и убивающей ночи. Потревоженные снежинки первую секунду беспорядочно носились в теплых отрывках комнатного пространства, но уже через несколько мгновений нашли в себе силы успокоиться, собраться в единый поток и отправиться далеко вниз, к самой земле, рассказывая по дороге всему свету о своем внезапном и коротком путешествии. Центр мира может быть где угодно, в этого мгновение он был именно тут. Окно захлопнулось обратно, создав маленький ураган, что сразу же отразилось на другом конце света, скинув пару пожелтевших листьев на тысячелетнюю брусчатку мостовой столицы Океании. Листья были молчаливы. Ведь им всё равно нечего было сказать — они не знали, что толкнуло их сброситься вниз с оглушающим шуршанием, но им казалось, что это их собственное решение.

Тот, кого звали не отозвался. Как и в последнии три года. Похоже это была последняя девятая жизнь.

лёд, лимон, мон ли, лёгкое — замри!

одинаково прозрачны: лимон, лежащий вторую неделю в чистой и голубой воде; пространство в 17:о9 в парке, в котором еще остались островки снега, но уже прошел прибивающий пыль, кошениль и частички горящих крыш мегаполисов, дождь; виноград, освещенный восходящим солнцем настолько, что можно видеть расположение косточек внутри него; первое мнение о новом событии в том, что тебе нравится; взгляд крошки гения, когда она только что проснулась; выдыхаемый из лёгких воздух, ставший растрепанным, волнительным, влажным, разреженным, трепетным, сполагоря разлетающийся в окружающей сфере, смешиваясь с капельками воды, черточками запахов и штрихами звуков; океан бурь, альбедо которого равно полному нулю; лебеговы множества; нота «фа»; запах льда и благодарность за первое апреля.

шерсть в бумажных стаканах.

шерстяной отрывок тихо отделился от происходящего и медленно поплыл в сторону садящегося за край мира солнца. его наэлектризованные края создавали вокруг него яркое и светящееся поле. осень оставалась в этой комнате уже несколько месяцев, ничего не подозревая о календаре и наклоне оси вращения.

начинание потери ощущения реальности наступает всегда одинаково — грезится солнечной осенью с терпким запахом яблок и желтой травы; солнечными полосками сквозь незапланированные оконные коридоры; запахом и видом белых и холодных стен, блестящих невыкрашенными промежутками сквозь отваливающиеся пласты краски. сквозь такие провалы в цвете стен иногда видятся далекие, пахнущие мятой и вереском пространства, окруженные высокими и тонкими деревьями, которые отбрасывают редкие по отношению друг к другу и местами пересекающиеся тени, похожие на сеть трамвайных путей на выезде из брошенного депо. мне видится, как я падаю с лестницы; меня зовут, что одномоментно создает ощущение необходимости меня и отсутствия в месте, где я намного больше значим и невыносимо нужен. что-то внутри начинает тянуть вниз; притягивать к якорькам, которые, правда, давно мертвы. например, картинки. я искал их вокруг себя последние несколько часов. они ни о чем и ни о ком. но они мне кажутся близкими и теплыми. хочу распечатать их и повесить на стену. для это не понадобится даже клей. стена настолько холодная, гладкая и студенистая, что всё, что прислоняется к ней, уже никогда не отпускается ею. чтобы начало тошнить наизнанку от ежедневного вида этих картинок, которые уже никто и никогда не сможет отделить от стены, которая никогда не перестанет отделять меня от всего остального.

смотрю на имя своё в подписи и не узнаю его. меня зовут как-то по другому. мне не 25 лет. не помню где я живу и кто я. сейчас, вокруг, из действительного окружения, нашел только одно, что я считаю своим и близким. это воздух. sensus veris. понимаешь, я везде, я вокруг и я ничто. яблоки, солнце и XIX век. тошнит даже от воды. я не могу принять ничего материального, я эфемерность, меня убивают простые и обычные слова. хочу выйти на улицу и отпустить себя по ветру, чтобы он унес меня в сторону того места, куда уезжали машины в деревне и куда улетали серебристые  и легкие самолеты. я никогда там не был. иду сейчас и чувствую, как под моими ногами скрипит кафель, чувствую каждый окружающий атом, безнадежно проваливаюсь и растворяюсь во всем происходящем вокруг. хочется кричать от того, что всё звучит слишком громко и ясно, даже слышу как течет свет из ламп и я могу просто мгновенно пролететь по всем уровням всего окружающего меня мира; примерно как мне иногда кажется, что я узнаю в лицо всех пассажиров поезда, которые проносится мимо меня в метро. я — наэлектролизованная волна, везде проникающая и путающаяся в сложных комбинациях и переплетениях событий, тысячу раз переворачивающаяся через голову, вертящаяся в ураганах и приступах этого мира, сотни раз ударяющаяся о стенки и границы и в итоге выброшенная на обочину этого потока, где волна перестает быть волной — она может существовать только в движении, только в общности, только в непрерывной связи со всем остальным. выпадая из потока, она превращается в молчаливую и долго тянущуюся тишину, липкую и звонкую, как пустая жестяная ёмкость (которая ждёт, только того, что пойдет крупными каплями свинцовый дождь и стук капель стекляруса по дну этой ёмкости разбудит новые смыслы и веяния нового, только что родившегося, мира).

от нее [, от такой тишины,] хочется спрятаться в бумажном, шуршащем стакане из коричневого, хрустящего и надломанного по верхнему краю картона, наполненном шерстяными клубками и спутанными войлочными обломками — беспощадными убийцами отголосков и эха; хочется спрятаться в недопитом тобой и остывшем чае, которые уже всей по своей поверхности, соприкасающейся с окисляющим её воздухом, подернулся тонкой пленкой, которая от движения ложки разбивается на части, как льдины под ледоходом. остывающий чай должен становится темно-темно синим, как лес в первый день весны, и, постепенно теряя плотность и массу, превращаться в атмосферную и легко пахнущую полоску воздуха, которую пришлось бы очень и очень долго пытаться разогнать беспомощными взмахами рук. если смотреть от двери, то на фоне окна и ярко голубого светового потока от него мы смогли бы видеть янтарно просвеченный сгусток бывшего чая, высящегося в воздухе и похожего на звонкую, гулкую, хрустальную и далекую галактику, неоднородную по прозрачности, с вкраплениями созвездий чаинок, безвкусный на ощупь и слегка, почти незаметно, упругий и отдающий обратно ответной силой, если в размаха ворваться в него рукой и попробовать разогнать. как вода — безвольно опущенная в неё рука начинает тонуть, а резкий удар распластанной ладонью отдает колющей в сотне точек болью и безнадежностью навыворот.

через некоторое время, лет через 1оо, на стол, подоконник, кариатиды, консоли, цветы (высохшие и пропавшие из живых, ломкие и трепетные), фортепиано, полки, лестницы, книги (последние читатели которых уже умерли, а люди стали бессмертны) ложится тонкий слой лимонной амальгамы, собранной из остатков бывшего чая, из останков и последствий облачной туманности, из разговоров, которые она слышала, и музыки, от которой она вздрагивала и дрожала. слой легко сдирается поверхностным движением пальца, но никогда уже с него не стирается, оставляя за собой терпкий запах, обязанный и подвластный давней горячести воды и накипи, взъерошенным клубам пара над чайником и тёплым рукам, когда-то его приготовившим.

Последнее из недописанной книги

Люди, потерявшие друг друга давно-давно и по тысяче причин, обязательно встречаются после. Пространство между ними наэлектризовано, эмоции напряжены, глаза светятся потухшим светом, с яркими вспышками, которые провоцируются неловкими движениями рук, разлитым кофе, замерзшими пальцами. Если смотреть на одного такого человека в отдельности — то это будет просто уставший от всего человек. Но если в поместить двух таких людей в одну рамку, то складывается картина прошедшей бури. И самое странное, что всю свою энергию они проливают во взгляд, напряжение мышц рук и ничего не остается для слов. В такие моменты люди говорят о чем угодно. Но только не о друг друге в локусе друг друга. У них просто нет на это права. Такие встречи можно часто заметить в проходной кофейне любой столицы. Люди пьют кофе не потому, что хотят пить кофе. Они просто создают повод находиться рядом, но не решаются признать, что повод не нужен. Знаете, чем пахнет отчаяние? Иногда холодной и земной нефтью, иногда горящим текстолитом, а бывает что все просто — оно начинает отдавать запахом анемонов. Больше желания покорить небо, наверно, только желание сделать что-то со временем. Остановить его, вернуть, заставить бежать быстрее. Кто-то путешествует по линейке часов на книгах или фильмах, кто-то мечтает, а кто-то отчаянно пытается прокинуть ниточку к себе будущему или к себе прошлому. Все события оставляют следы. Даже сухие руки помнят совсем недавние события — стоит их только намочить, как они начинают отдавать вчерашние запахи и проносить перед тобой диафильмы случившегося.

Улицы

Когда выходишь из метро, то попадаешь совсем к другим людям. Они совсем другие, когда ходят по земле, а не под ней.

— Извините, но можно я с вами поговорю.

— Да, конечно. 

— Вы не подумайте, что я пьяница, у меня есть работа. Но вот несколько часов назад у меня родился первый внук. И мне так захотелось с кем-то поделиться, хочется просто кричать на всю улицу — внук! Вы не представляете, насколько это все прекрасно.

Или другое.

Я выхожу на улицу, прохожу знакомые трещины на асфальте и как всегда спотыкаюсь об один и тот же бордюр. Из облачного пространства меня вырывает незнакомая женщина и спрашивает, где тут ближайшее отделение нужного ей банка. Она потеряла сберегательную книжку и не может найти, где бы ей смогли помочь. До конца рабочего дня оставалось всего двадцать минут. Я обещал ей вернуться через всего полчаса и помочь ей, что мы сходим и вместе поищем банк. Незнакомая женщина согласилась подождать меня около выхода. Когда совсем немного позже я вернулся — она меня уже не помнила. 

Она помнила только, что ждет человека, который ей поможет. С чем он ей поможет, что у неё случилось и зачем она именно сейчас стоит тут и ждет — на всё это она не могла ответить. И уже мне пришлось рассказывать ей, что она потеряла сберегательную книжку и мы теперь вместе пойдем пробовать найти ближайший банк. С этим ей пришлось согласиться. Я понял — она забывала всё, что произошло с ней в последние несколько десятков минут. Зато отлично помнила всю свою жизнь — как приехала в этот Город в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, как работала учителем начальных классов, как погиб её муж, как она усыновила мальчика в детском доме, который оказался самым большим разрушителем её надежд. Даже пропажа сберегательной книжки — оказалось делом его рук. Эта женщина держалась за меня, над нами шел дождь и она плакала. В банке нам не смогли помочь — («Молодой человек, а вы кто?» — «Я прохожий, я никто») нужно было обращаться в то отделение, в котором была открыта книжка. А открыта она была больше пятидесяти лет назад. Даже обычный человек уже мог бы забыть. Оставалось только писать заявление на розыск счета, так не было никаких реквизитов — ни номера счета, ни номера отделения, ничего. Я попросил женщину показать мне все, что есть у нее из документов, в надежде найти хоть какой-нибудь чек. И тут передо мной высыпался целый, наверно, месяц жизни — кроме паспорта и коммунальных квитанций я увидел россыпь маленьких листочков, обрывков, бумажных лент, клочков, в том числе и газетных, на которых было описание всего, что надо сделать и всего, что уже было сделано. От «купить хлеба», до «12:23 — я выпила таблетки». Это были тонны бумаги, мысли, материализованные вот так просто в пластиковом пакете в сумке. Я посмотрел паспорт, не запомнил имени, но заметил, что он выдан буквально несколько дней назад. Мы вышли на улицу, я подумал пойти наугад в следующее отделение Сбербанка, вдруг счет открыт там. Человек все-таки прожил в районе Таганки больше половины века. И тут — «Я вспомнила, пошлите». В итоге мы дошли до отделения полиции.

— Зачем мы здесь?

— Я же потеряла паспорт, нужно получить новый.

— Арина Федоровна, вы же потеряли сберкнижку. Мы уже были в банке...

Закончилось всё тем, что написал ей на листке, что ей нужно пойти в любое отделение банка и написать там заявление на розыск и ей помогут. И тут спросила:

— А как вы узнаете, что у меня все хорошо?

— Вот мой номер телефона. Позвоните мне, я буду ждать.

Она не позвонила.

внешнее безумство ради внутреннего спокойствия.

сегодня мне нравятся неестественные позы. сесть подальше от стола и тянуться к нему, сильно наклониться над блокнотом, прислониться в метро двери не так, как обычно. и много-много еще всего. ходил курить; на обратном пути резко открыл дверь и меня всего обдало потоком воздуха. сразу подумал, что ты примерно тоже самое для меня — ты обрушиваешь на меня поток нового и хорошего. я его не всегда улавливаю, но я чувствую его.

Города

Каждый город пахнет по разному. Хельсинки — притворный и иногда там тяжело дышать. Как-будто по воздуху развеяли пыльную муку. Знаешь, открываешь чердак в деревне, случайно встряхиваешь старую ткань и тебя обволакивает облако прошлого. Стокгольм — это морской и водянистый запах. Голубой, сладкий, прямой и солнечный. Узкие, бывают очень и очень, улицы прямо как в сказках Андерсена, так и ждешь, что появится человек, завернутый в черное пальто и в шляпе и обольет тебя темнотой, солью и историями о кораблях, ведьмах и волшебстве. Осло — холод и лед. Зеленые памятники, строгие и сдержанные запахи. Запахи смолы, дерева и нищеты. Тут отдает безысходностью и тишиной. Еще мне дико нравятся шрифты и начертания указателей, табличек улиц и рекламы. Очень минималистично, чисто и выразительно. Все в каждом городе своё.

Деревня

Начал с самого начала, с самого далеко в пространстве и с очень близкого в памяти мне куска нашей большой Земли. Самые старые и самые первые воспоминания помнятся на языке, который не был русским, вокруг меня был воздух, который не был городским и все разворачивалось с такой скоростью, достичь которую не получается до сих пор. Все это очень важно. Вы когда-нибудь замечали, как меняется человек, когда начинает говорить на другом языке? Как меняется скорость дней в зависимости от того, кто находится рядом с вами? Язык поглощает тебя, становится частью тебя. И в тебе начинает говорить не только твое сознание, а еще и тысячелетняя история древнего языка, который из года в год впитывал в себя огромные пространства, по которому кочевал народ, слагавший и придумывавший свой язык. Люди вливали в него холодный ветер и аккуратно вставляли легенды и мифы, как дорогую картину в свежесделанную раму, шлифовал его, обнимал и бережно передавал все дальше и дальше. Очень давно, еще в прошлом, уже точно не помню во сколько лет, меня оставляли у бабушки в деревне. Эти воспоминания не связаны с определенными действиями и событиями, я не помню голосов всех людей, не помню дней и месяцев. Это был просто один длинный день, прошедший с самого утра и закончившийся в тот момент, когда ко мне пришла сознательность и я научился читать.

А всё, что было до — так и осталось одни светлым, медленно и беспрерывно растекающимся по мне светлым отблеском того времени, когда ты еще не знаешь, но уже начинаешь понимать. Нет, это была даже не деревня. Это было пространство. Это именно там можно набрать в рот горсточку круглых и спелых ягод, как то, например, смородины, которая черная, вяжет, жутко матовая, с иссиня синим налетом и смешными высохшими соцветиями на своем противоположном от куста конце. Или можно было собрать в корзинку цветов, пряных и жарких, плывущих сверху по ветру в рамках неба. Или травянистой массы, сочной и режущей пальцы, когда хватаешь пучок и тянешь вверх, снизу, а на руках остается роса, пришедшая ночью из неизвестно какого океана. Это там можно было набрать в ладошки комочки горячей, жгущей пыльцы, до жути обжигающий нос и глаза своим пряным, острым запахом и своим присутствием; так вот, набрать ее и быстро-быстро растереть, чтобы стало еще горячее и жарче. Пыльцу об пальцы; цветы по цвету неба; а небо — это оборот земляничной земли, которая над нами. Там я стал любить холодную воду, до судорог и боли в горле, до самого позвоночника, до хрустального хруста в костях, до асфиксии, до потемнения в глазах. Пить. Открываешь старый ржавый бидон, который сразу начинает звенеть в полуденном солнце, берешь ковшик и проваливаешь его в густо пахнущий холодом и виноградом пласт воды. И пьешь. Аж задыхаешься. Даже через много лет, начиная пить чай из пакетиков с зелеными ярлычками, привязанными на грубые, туго натянутые веревочки, рвущиеся из пара горячего ромашкового озера, рвущиеся вдоль и пополам, я все так же вспоминаю мутное и пыльное пространство вокруг дома бабушки, ощущаю жар и полыхание летнего вечера. Делаю глоток чая, а потом мысленно бегу в сторону реки, быстро и через траву, так, чтобы об ноги ударялись травяные стебли, чтобы задохнуться, но добежать до реки и опустить ноги в холодное течение реки, название которой я уже не помню. Эти глотки травяного чая, сладко приятные, как корни солодки, отражающиеся в глубине бронхов, вызывающие тяжесть так, что становится очень сложно вдохнуть полной грудью. Потом пальцами, с ощущением горячего и сухого полотенца, потереть глаза. Вытереть холодный пот со лба. И опять броситься в жар. И в луг. И в тягучий воздух, насквозь гудящий и жужжащий. И в стеклярус крылышек. В росяные капли. В хрустящую и сочную траву. И в лето. И в ромашки, ромашки, ромашки! Леденцы и стертое небо-нёбо. Впитывать атмосферу, до усталости мяты, до прохлады, до липких губ. До всего, всего, всего. А потом окунаться небо, задыхаться в диком и горячем цвету, напротив солнца и пытаться дотянуться рукой до края горизонта, чтобы ухватить за краешек диска само солнце и хоть за секунду задержать закат.

Абсолютно каждый раз, когда я оказываюсь в деревне, тогда и даже сейчас, я непременно дохожу до самой крайней точки огорода и смотрю на горизонт. Мимо деревни проходит дорога, уходящая в горизонт мимо гор. Это небольшой отрезок дороги тогда казался мне непреодолимым расстоянием, по которому едут в неизвестном направлении люди. Я представлял их мысли, представлял себе, что на самом деле это люди с другого, параллельного, мира, что их дорогу заливает совсем другое солнце. И они касаются чего-то неземного, просто двигаясь по этой дороге. Это знаете, как коснуться до чего-то самостоятельно живущего и независимого, но неимоверно настоящего и реального. Иногда я представлял, что сейчас ко мне подлетит маленький такой самолет, самый что ни на есть настоящий, но маленький. Просто увидев его я бы нисколько не удивился, но если бы я только смог дотронуться до него, ощутить его живость, независимость, решимость принимает свои решения — то я бы, наверно, просто бы умер от удивления и поражения, что не только я один живой в этом мире. Меня уже тогда начинала поражать подробность чего бы то ни было. Сейчас, через много лет, меня все еще продолжает пугать и завораживать мелкая текстурированность поверхностей, маленькие повторяющиеся узоры, особенно, если их можно прощупать кончиками пальцев; поверхности, которые испещрены множеством выступов и впадин. Меня мог увлечь листок подорожника, который я руками расщеплял на волокна, на маленькие части, четко следуя природному рисунку, разворачивая этот естественный фрактал, как по спирали, и складывал их себе на коленки. Нечто, бывшее целым, раскладывалось на множество мелких частей, все равно сохраняя при этом свою сложность. И так можно было разбирать один единственный листок почти до бесконечности. Я понимал, что там дальше есть еще много уровней, до которых я не смогу добраться голыми руками. А ведь это был всего лишь один листок. Вокруг были тысячи разных, локальных и до тошноты сложных сущностей — дотронуться до всего не хватило бы и жизни.

Иногда, раз в тысячу лет, я видел над этой дорогой самолеты. Для меня это было высшей формой свободы и сказки. Мне говорили, что я летал на самолете еще совсем маленьким. В моей голове не укладывалось, что Земля такая большая, что над ней можно лететь так высоко и скрываться за горизонтом. Я был уверен, что если вот так лететь, то можно было долететь до тех мест, о которых что-то рассказывалось в сказках и и откуда ко мне приходили сны. Яблоко однажды подумало вот что — было бы хорошо сделать такое вещество, которое бы мгновенно из топлива синтезировало что-то не горящее. Знаешь, что падаешь, — взял и превратил топливо, например, в сахарную вату. Приземлились, съели всю эту жуткую сладость и все живы. Облака ведь ничего не боятся. Они не боятся упасть, потому что они невесомы. В человеке важно лишь то, что он знает. Чем меньше ты вопросов задаешь и чем больше смотришь по сторонам, тем больше ты узнаешь. Есть только страх потери. Страх потери жизни, друзей, чего угодно. О том, что нужно делать, чтобы выжить, не написано ни в одной книге. Любое твое знание проходит через фильтр интуиции. Не забывай — весь мир, лишь чья-то фантазия.

Зима в деревне — это совершенно другая история. Бывало, обмакиваешь кисточку в чай, свежеостывший секунду назад последней отданной каплей тепла, который неимоверно отдает теплом огня и мыслями, квинтэссенцируясь фосфорическими каплями на ресницах, ладошках, губах. Еще на губах, еще, еще и еще. И ведешь этой кисточкой, рисуя в воздухе, картины последнего дня. А знаешь, мне часто снится как я ношу пластинки для выпрямления зубов, хотя про них уже как пятнадцать лет можно забыть. И тысячу раз снятся одни и те же сны. И чай. Я в нем тону. Зимой хотелось прыгнуть в горячий и белый снег и начать писать на нем черными и грустными чернилами. Пыльными и в паутине, как ягоды переспелой смородины. Иногда, зимой все окружающее становится очень подробным. Как мелкий почерк синими чернилами в каждой строчке, замерзшая рябина с заиндевевшими листиками и инеевыми ягодами, залитая зимним дождем улица в кромешной темноте после мгновенной вспышки молнии. Зимой все начинает становиться таким мягким, пушистым и сладко тающим. Один замечательный человек говорил, что на свете пять миллиардов деревьев, и у каждого, понимаешь, у каждого есть тень... А ночью она выползает из под каждого дерева, вот откуда берется ночь... Представляешь? Откуда же тогда темнота берется зимой, когда тень у деревьев не черная, а темно-синяя, а ночь наступает черная-черная и длинная-длинная. Не понимаю. Или почему белый котенок, который идет по белому снегу, оставляет на нем следы... Белый по белому и все равно остаются следы... Вот как так?! Или почему все снежинки разные? Как так может получаться, что они не договариваясь и не зная друг друга получаются такими разными и красивыми. Откуда они берут такую свою уникальность и неповторимость? И почему одуванчики, такие зимние, легкие, летающие цветки не растут зимой. Они же так похожи на снежинки, так же летают, так же забавно их сдувать, такие же белые и легкие. Странная все-таки эта зима. Вот за это ее и стоит любить.

Следующие яркие воспоминания — это тот момент, когда я научился читать. Мне было четыре года и я уже мог сам строить вокруг себя стены и замыкаться в книгах, мирах, небесах. У меня появилось своё солнце, свои выдуманные друзья. Не думалось, кто и зачем все это пишет — главное, что я мог все это читать и понимать. Это казалось просто неимоверным, когда ты можешь свернуться, закрыться и отправиться так далеко и так ненадолго. Ничто не могло остановить этого сумасшествия. Можно было до тошноты повторять красивые моменты, пролистывать скуку, главное было не забывать дышать глубоко. А потом, через 2о лет, появилось то, что я не мог прочитать. Непросто прочитать то, что написано не литерами, а живым и трепещущим языком. Во мне поселилось чувство. Длинное, влажное, трепещущее, живое, изумрудно зеленое. Дышащий стебель, идущий откуда из самого изнутри меня самого, вызывающий вздрагивание при прикосновении, жуткий и чуткий, как нерв. Меня не отпускало стойкое понимание того, что если его дернуть с силой, то вывернешься весь наизнанку, разворотишь все свое существо и от тебя останется только гора биологической материи, от которой не будет никакого толка. Обостренный, незащищенный от окружающего всего, вся квинтэссенция, вся жизнь.

За сны без сокращений

что никогда не отзовется. и никогда не станет чем-то нежным. что ты ведь просто тихая и не <неразборчиво>. и что я никогда не буду сходить с ума, и приходить, и уходить. что я, что ты, что мы.

сегодня мне снилась девушка с желтыми волосами и желтой помадой. мы были в кинотеатре, который плыл по воде. она сказала, что наконец она нашла меня и я почувствовал себя счастливым. а после на кухне резко запахло как в саду поздней осенью. а за окнами снег — ла премьер нюаж beze. катастрофа. сумасшествие. чуть позже пробуждение, а потом знакомые состояния, друг за другом, пыль на полках, чеки, артис, я оглянулся по сторонам и начал умирать.

я заметил, что у меня уже как лет 1о остановились часы и календарь. и я вдруг понял, что всё вокруг — это уже далекое прошлое и уже всё хорошо. это как когда ждёшь чего-то и в какой-то момент понимаешь, что осталось несколько дней. всегда пропускаю момент между «очень долго» и «совсем скоро». мы носим друг друга в себе и отражаемся друг в друге, в эти яркие моменты отражений хочется прислониться лбом или щекой к твоему молчанию.

телефон.

лет 15-2о назад было. у нас дома телефона не было. чтобы кому-то позвонить в другой город, нужно было заказать разговор. к тебе даже домой приходил почтальон, приносил приглашение, что вот так и так, приходите такого-то числа в отделение почты на ленинградскую, вам там нефтекамск звонить будет. приходишь значит и ждешь, когда соединят. а там большая женщина за стеклом объявляет — «ленинград в третьей кабинке, а москва — во второй». а там ничего не слышно, связь теряется. а потом все по очереди говорят. эх. не как сейчас, руку протянул и позвонил почти на другую планету, а тебе ответить не могут, нет пяти минут поговорить.

почтальону всё меньше и меньше работы, а нам всё проще и проще быть рядом, но одновременно и сложнее.

Скандинавика

Столько сегодня приносящего, хоть и мимолётную, но радость, видела. Например то, как маленькая девочка лет пяти, умилялась золотистому ретриверу или как папа купил своему малышу шарик. Я радуюсь мелочам, и это помогает мне. Купила себе шарик в виде розового пегаса.

Пиши мне как ты. А я буду потом читать. Летели как-то тревожно. Гуляем, не можем найти магазин, чтобы купить шампунь. Хельсинки маленький. Прошли уже весь центр. Встречаются очень красивые люди. Рыжие или белые-белые. Везде велосипеды, просто прислоненные к стене. +2о, но холодный ветер. Завтра в час летим в Стокгольм.
В аэропорту Вантаа. Вылетаем через час. Купили футболки с муми-троллями. Счастливы. Пробуем яблочный сидр.

Мы уже в Стокгольме.  Встретили в Арланде, это аэропорт Стокгольма, русского парня. Он уже 2о лет живет в Швеции. Довез нас до центра, показал, где вокзал, с которого у нас в 11 вечера 25 августа автобус в Осло. Рассказал, что национальное блюдо — это тефтели со сладким брусничным соусом. Или соленая селедка с тоже сладкой подливой. Пробовать пока не решились. Очень часто встречаются русскоговорящие люди. Прошли старый город — королевский дворец и церковь Святой Гертруды Нивельской, покровительницы путешественников, это про нас. Это район Гамластан. На обратном пути зайдем может зайдем в Вазастан. Если читала Карлсона, то помнишь, что он живет там. Хочу купить новые кеды и повесить старые на старый фонарный столб. На моем рюкзаке уже пыль 9-ой страны. Весь маршрут у нас такой, если я не говорил уже: Helsinki — Stockholm (мы тут!) — Oslo — Bergen — Hirtshals — Fredrikshavn — Gothenburg — Stockholm — Helsinki. Метро вырублено в скале прям. И просто покрашено. Можно находить множество фигур на стенах, как с облаками почти, я думаю тебе бы понравилось. Надеюсь, что ты и Тофель в порядке. Скучаю по Москве и тебе.

Прожили сутки почти в Осло. Фьорды, северное море, проехали на экскурсионном автобусе и корабле. Очень много, кто говорит на русском — в магазинах, ресторанах и в отелях. Почти видели корабли викингов и старые соборы. Осло в начале века назывался Кристианией. Здесь тоже монархия — видели королевскую резиденцию. Жители верят в троллей. Они чем-то похожи на наших домовых. Если встретить тролля, то нельзя ему говорить своё имя и пожимать руку. А при свете солнца они превращаются в камень. Здесь нет евро, только кроны. Монеты смешные, с дыркой в центре, можно прямо веревочку протянуть. Интересная архитектура — в домах большие окна и высокие потолки. Много детей. Здесь уже норвежцы не так ярко выражены. Их сложно отделять от туристов. Живем в отеле, соседи — японцы, похоже. Такие смешные. Утром 27 августа едем на поезде в Берген. Это бывшая столица королевства. Не знаю, когда смогу отправить это сообщение тебе. Может уже из Бергена. Оттуда будет паром в Хиртхалс. Это уже королевство Дания.

Мы в Бергене. Поселились у Адельхайд. У нее трехэтажный дом 18оо года постройки. Рядом с морем. Она никогда не видела людей из России. Завтра утром уедет, попросила оставить ключ под ковриком перед дверью. Так интересно — чужие люди, а она так доверяет. Тут рядом набережная залива и старый город. Днем мы пешком забрались на одну из самых высоких точек города — гора 8оо метров над уровнем моря. 2 часа поднимались. Вниз поехали на подъемнике. Он стоил 4о крон. Тут все бегают. Все-все-все. Очень спортивные. Хотя всё-таки мы решили, что это потому, что им холодно. Попробовали грушевый и черничный сидр и местную рыбу — целых две тарелки. Очень понравилось. Долго искали перед этим обмен валюты, чуть не умерли с голоду.

Сейчас (28 августа, 2о:2о) плывем на корабле Fjord Line из Норвегии, Бергена в Данию, Хиртхалс. Это большое почти 1о этажное судно, мы живем на 8 этаже, в комнате 8147. Сильный ветер, солёный и встречный. На борту одни пожилые люди, гуляют по палубе, а иногда держатся за руки. Становится облачно. Белый корабль невероятно контрастирует с небом. Здесь с облаками нельзя играть в ассоциации — они не унарные и не дискретные. Просто слоями закрывают солнце. Зато можно бесконечно смотреть на морскую пену, которая сливается в итоге в океан одной маленькой волной. Русалка превратилась в морскую пену; искал, но не нашел её следов.

Читаем. Маня Брэдбери, я Малин Кивелю. Ты или никогда. Всё происходит в Хельсинки. 4 дня назад был там. И буду через 3 дня опять. В цветах — 24 апреля. Завтра с 26 апреля дальше. Неоправданное ощущение — я пишу сейчас, а дойдет до тебе потом, как-будто пишу бумажное письмо или с орбиты Марса. Сегодня почти повторился старый сон. Не помню сколько лет назад. Может 5. Или 6. Трудности перевода, бело-красный поезд, пути, разъезд, большое здание. Билеты на поезд от Хьоринга до Фредериксхавна нельзя купить кредитной картой, а крон датских у нас всё еще нет. Оказалось, что можно заплатить евро в продуктовом магазине и попросить сдачу в кронах. Купили кофе и поняли, что автомат по продаже билетов принимает только монеты. При попытке разменять всё в том же магазине деньги на монетки выяснилось, что билет можно купить прямо в продуктовом магазине.

Сижу на полу в автобусном терминале Гётеборга. Сегодня не успели в Стокгольм. Поедем на автобусе, всю ночь, до утра, до 6, рассвет на улице, снова, опять, у нас 36 выход, это по левую сторону длинного коридора. Поезд идет много быстрее, но стоит в три раа дороже. Мы никуда не торопимся. Сижу на полу, холодно, но только тут розетка, пишу тебе, тебе, хочу рассказать, чтобы тебе понравилось. Путаюсь, столько эмоций, города, моря, поезда, автобусы, автобусы и опять море, поезда, поезда, поезда, столько в моей жизни никогда не было. Часто думаю, понравилось бы тебе это, этот дом, эта улица, этот ветер, эти люди, их интонации, их улыбки, расстраиваюсь, что не могу отправить их тебе в бумажном и приятным на ощупь конверте. Завтра Стокгольм. Послезавтра Хельсинки. Пора на посадку, 36 выход. Два шага. В автобусе есть вода, розетка, wi-fi, он полупустой, поэтому можно разуться и положить ноги на соседнее кресло. Или свернуться. Или просто наблюдать за лицами пассажиров, освещенными планшетами и телефонами. Нет ничего лучше ощущать покачивание автобуса и не думать, что когда-то приедешь и придется выходить. Береги себя. Ты больше, чем тебе когда-либо казалось.

Вокруг спящее королевство. Снов за облаками.

Стокгольм. Опять. На улице Drottninggatan (улица Королевы) стоят столбики, в половину человеческого роста, на их вершине осталась вода от дождя. Смахивал рукой и наблюдал круги от капель в лужах. Улица длинная, она пересекается с Kungsgatan (улица Короля). Король с королевой всегда встречаются. Читал надписи на водосточных трубах, там много интересного, наклейки, объявления, реклама, слоганы и призывы к чему-то и к кому-то. Прошел пешком Вазастан и нашел улицу Фрейгатен. Привет, Малыш! Нашли фонтан, в который кто-то залил шампунь. И он превратился в большую пенную массу. Измазался пеной, примерил её на голову и устроил маленький снегопад. Купил в Стокмане новые ботинки, старые повесил на швартовы корабля в порту Хельсинки.

Далекий привет

Рядом со мной шла *. Жуткая смесь ригоризма и непрозрачности. Она всегда была неопределенная и эфемерная. Я не понимал, что в ней есть такого, чего нет в ком-то другом, но так ничего и не нашел. Не запоминалось ничего: ни фразы, ни интонации, ни жесты, ничего. Она была похожей на какой-то далекий привет из прошлого лет так десяти назад, инфантильная, резко отзывающаяся обо всем, что ей хоть немного не нравится. Легко было читать её мысли вот прямо сейчас, даже угадывать о чем она подумает через пять минут. А вот чем она в целом — это было непонятно. И чем она увлекалась я тоже не знал, казалось, что ничем. Она безумно пыталась сделать то, что хочется ей самой. Её мнение казалось для неё самым правильным. Она не думала, когда что-то делала. Иногда она даже не замечала людей вокруг себя. Она сама в себе, самодостаточная и непонятно куда идущая. Ветреная и оказавшаяся совсем не в том городе, который ей подходит. Но в целом она не складывалась в отдельную *. Она была везде и понемногу. Я совсем не видел никакой её уникальности, её сообщения не узнаешь по почерку или по фразам. Уверен, что все, что увлекает меня до дрожи в руках — ей будет просто неинтересно. Мне так хотелось что-то из такого рассказывать ей, но я был уверен, что что-то нестандартное её никак не поразит. Но уверен, что у неё есть принципы, от которых она никогда не отойдет. Она иногда внимательно наблюдает за человеком рядом. Следит за реакцией на вроде бы как случайно сказанные фразы. Она делает все по каким-то своим правилам. Но я совсем не вижу тебя, я не могу запомнить тебя и зацепиться за что-то в тебе.

посмотри в окно, там сегодня погода про тебя.

Спокойно ночи, Ви. Сегодня дождь. Вообще, кажется, что сегодня — это про день, а про ночь нет слова. Или есть... Уже который день я просыпаюсь на смятой в тысячи раз простыне и скромно прячу этот факт одеялом. Как-будто в этом есть что-то тихое и стыдное. Вечером забираюсь в свои просторы под одеяло, уже без света. И просто чувствую, какой бардак будет окружать меня всю ночь. Моё любимое слово — бригантина и иногда я задыхаюсь между сообщениями. До отчуждения — не страшно и не противно. Потом уже сложно вернуться к холодным и расхристанным останками. Пока все не закончилось — я счастливый, но с таким ощущением, как-будто переломана конечность. Или где-то внутри перебито что-то важное. Мы знакомые не «между делом». Не отдельные. Бывает, что хочется дойти до чрезмерности. Чтоб в несколько раз больше, чем нужно. Сонные люди очень нежные, теплые и с совсем другим дыханием и голосом. Они более настоящие, самые живые и с еще половиной сознания не на земле. Разбуди меня завтра так же. Иногда все воспоминания — это сухие руки. Они помнят вчерашние события — стоит их только намочить, как они начинают отдавать вчерашние запахи и проносить перед тобой диафильмы вчерашнего. Помню, у тебя очень холодные губы. И ледяной поцелуй. Надо смешать свою горячую кровь с холодной водой из душа, чтобы тебе было теплее. Безвозвратность.

Et tous les bateaux portent ton drapeau.

— Сахарный рожок не обязателен.
— Сахарный рожок здесь ни при чем. А причем здесь сахарный рожок?
— Ну, так говорят: «Вот тебе сахарный рожок, чтобы было веселее. Он такой вкусный, правда через пять минут растает». Говори все что думаешь, а то, что не думаешь, можешь не говорить. Мне не нужно это.

Я открыл глаза и посмотрел на календарь. В Москве был уже понедельник, 8 часов утра, я сижу в офисе, из которого я ушел последним в пятницу и почти первым пришел в понедельник — за это время в офисе не произошло абсолютно ничего. В выходные Москва спала... Я понимал, что могу не дожить до вечера, потому что за последние 72 часа я успел поспать только 8 часов, из которых 12 часов был на работе и 6 часов в самолете, пролетев за это время 5000 км, в моем кармане не было ни денег, ни банковской карты и только бумажная столировая банкнота заставляла поверить в то, что все это мне не приснилось. Я сидел за своим ноутбуком и читал историю Города, которому восемь тысяч лет. И вот в этот самый момент я понял, что непредсказуемость — это не черта характера, непредсказуемость — это мера, с которой мы готовы к приключениям. Я пошел на agent.ru и аннулировал брони билетов до Калининграда, потому что они уже были совсем не нужны — внезапная поездка, как и ей полагается, уже случилась, причем так неожиданно, что я до сих пор не могу собрать её осколки внутри и вокруг себя... Мы смогли обмануть само время и само расстояния и прожить эти два выходных дня так, что пятница мне кажется такой далекой и почти ненастоящей, а загар на руках напоминает, что солнце было явно не московское.

Клэр: Добро пожаловать на ежегодную встречу тех, кто прибыл сюда, чтобы встретиться!.. Мы обязательно встретимся еще.

Я открываю глаза и смотрю на время — 8 часов вечера пятницы, мне некуда идти и некого позвать. В офисе нет никого, телефон молчит, не происходит ничего... Но перед тем, как начнутся запредельные и волшебные совпадения, стоит сказать, что ничего не происходит так просто. Сложилось очень много факторов — одни возникли утром пятницы, другие в сентябре 2011 года, еще один — 6 июня с приездом Rizka, и еще, я уверен, десяток других, о которых мы никогда и не узнаем. Нет ничего более многообещающего, чем звонок в пятницу вечером, это всегда чем-то заканчивается. Как и сейчас — позвонила Маша и предложила погулять. Сначала это была просто Тверская, потом Кузнецкий мост и Лубянка, Камергерский («Смотри, как красиво, это похоже на Камергерский, кстати, а где он?» — (смотря в Google Карты) «Это он и есть! Мы на нем.»), Чистые пруды. Рядом с прудом всегда найдется кто-нибудь безумный и не просто гуляющий. В большом городе одиночество шагает не меньшими шагами, чем чума в средние века. Так и наш краткий знакомый, Гриша, который прочитал нам свое ужасное стихотворение, по содержанию напоминавшее раннего Блока, рассказал, что может играть в шахматы вслепую, а еще о том, что хочет покончить жизнь самоубийством и непременно застрелиться, потому что высоты он боится. Он хотел просто поговорить, это, наверно, и есть начало одиночества, когда ты просто подходишь к незнакомым людям и просишь поговорить с тобой. И вот в этот самый момент что-то захватывающее повисло вокруг нас в воздухе, на темной улице Чистых прудов. И мы решили пойти гулять, всю ночь, до самого утра. (Я никогда не встречал рассвет на улицах Москвы). Хотели идти до самых Воробьевых гор. Потом решили покататься на А трамвае, но он долго не приходил. Если бы мы уехали домой, если бы пришел трамвай, если бы не встретили это безумного человека, то этой истории, наверно, не было бы. Пошли искать магазин с продуктами, дошли до самого Арбата и решили согреться в ирландском пабе, были там до самого закрытия бара, выпив там отличный Guinness и ирландский виски. Проговорив про детство, поиграв в блокнот (да, да, это можно называть и так, когда берешь и пишешь все, что есть вокруг и все, что нам сейчас надо для счастья) и просто посходив с ума. Из-за закрытого бара нам пришлось идти дальше. Надо было просто куда-то идти. Дальше, дальше, дальше. Потом горячий обжигающей кофе, обожженный язык, эйфория и рассвет.

Клэр: У тебя нет несчастливой одежды? Вот, например, это платье. Мне в нем ни разу в жизни не повезло, но сегодня я его увидела и сказала: «Дам тебе еще один шанс». И я не позволю, чтобы оно снова меня подвело.

Несчастливой одежды на нас не было. Не помню как мы оказались в Simple Pub, но вот именно там, потратив все оставшиеся у нас наличные, мы дошли до такого состояния, что решили ехать/лететь в Петербург. До Киевского вокзала было два шага, но ближайшие билеты были только на 12 часов дня. Так вот: 5 утра, в голове кавардак, настроение лучше некуда и неимоверная жажда приключений. И мы просто начинаем искать с телефона на aviasales ближайшие вылеты. Неважно куда, главное, чтобы полететь. Каким-то магическим образом именно тогда у нас были заграничные паспорта, а на карте 26 000, это вполне хватало, чтобы улететь в безвизовую страну или куда-то в Россию. Уже на утро я посмотрел историю поиска по билетам — Ленинград, Анталия, Калининград, Хургада (зачем?!, лететь 5 часов), Шарм-эль-Шейх (mein gott), Ярославль, Анкара, Нижний Новгород, Киев, Магнитогорск, Стамбул. Аккумулятор на телефоне 5%, 5 утра субботы, деньги на карте, которая не принимается для онлайн-платежей, я быстро перевожу на Visa, которая виртуальная и от нее есть только реквизиты, записанные в телефоне; забываю, а потом восстанавливаю пароль от agent.ru; стараюсь собраться и проверить номера паспортов и имена, проверяю даты. В 5:20 приходит подтверждение покупки билетов, на карте у меня осталось 2 000, депозитный счет онлайн-банк снимать отказывается, говоря о том, что это превышает мой дневной лимит по этой карте, а потом сообщает, что транзакция должна быть обработана вручную и плановое время 7 утра, когда мы уже должны быть в аэропорту. Выбора нет — билеты невозвратные, надо ехать в Шереметьево. При попытке купить билеты на Аэроэкспресс я понимаю, что потерял свою пластиковую карту, где все наши деньги, абсолютно все. На почти последние деньги Маши мы покупаем билеты на экспресс и ни о чем не думая отправляемся в аэропорт. У нас была карта Ситибанка, решили по прибытию в Стамбул (да, да, мы летим именно сюда) звонить кому-нибудь в Россию и просить перевести нам денег. На полпути в аэропорт у меня проходит транзакция по снятию депозита, теперь он на карте, которая потерялась (как у меня еще хватило сознания не снимать основной счет, а снять только маленький депозит, на котором была только одна последняя зарплата). Тут Маша вспоминает, что каким-то опять магическим и случайным способом у нее оказалась с собой сбербанковская карточка её подруги, на которую я могу перевести денег со своего счета. На уже почти умирающем телефоне с умирающей сотовой сети я перевожу часть на карту подруги, а остальное с карты перевожу на новый счет, а карту решаю не блокировать, потому что вспомнить в таком состоянии кодовое слово я бы не смог. Да и просто было не до звонков в банк и ожидания ответа глупого оператора. Все, что нам надо, у нас в итоге есть. Если не считать, что у Маши в сумке три тяжелые книги, а у меня зонтик — это бы нам там точно не пригодилось бы. Блистер обезбаливающего, шнурок iphone (никогда его не носил с собой, взял в пятницу с собой потому что... потому что наверное, решение, что поедем, принималось самой Вселенной...), паспорт, зонтик, два молескина, две ручки, две флешки и ipod — вот и весь мой багаж. Мы открываем блокнот и доигрываем в блокнот фразой — «Ой, мы в экспрессе на Стамбул»... <...провал>

Клэр: Отправляясь в дорогу, не срезай углы.

На стойке регистрации я понимаю, что обратные билеты я купил на ночь с субботы на воскресенье, опять перепутав даты и приняв 2 часа ночи 23 июня, как ночь с воскресенья на понедельник. На регистрации нам не нашлось два места рядом, а я очень, где-то в подсознании и сильно-сильно, переживал за Машу — это был её первый полет, первый международный рейс туда, где не понятно, что происходит. Может даже революция. И, конечно, добрый сотрудник Аэрофлота регистрирует нас и на обратный рейс, ничего у меня не спросив... У меня в руках boarding pass на рейс, дата которой нас не устраивает, мы хотим перенести дату. И не понятно, можно ли после регистрации отменить билет, к тому же купленный онлайн. Дальше все быстро: аптека за раствором для линз (как-то контейнер для линз у Маши тоже нашелся, Вселенная привет!), информационное окно Аэрофлота, касса Аэрофлота, просьба вернуться обратно в километровую очередь и отменить регистрацию самостоятельно на стойках check-in, а потом вернуться в кассу для переоформления билетов (тем временем полчаса до посадки), «Пожалуйста, сделайте что-нибудь для нас, у нас посадка через полчаса, а мы еще не прошли пограничный контроль!», звонок по телефону, ожидание решения нашей проблемы, «5 000 за переоформление», «Переоформляем? Да!», опять онлайн-банк, снимаем еще наличных, потому что оставшегося могло нам не хватить, я прохожу пограничный контроль, пограничник смотрит на Машу, потом на её чистый паспорт, и так три раза — напряженный момент..! «Мама, привет, я лечу в Стамбул!» — предупредили. Мы уже на посадке: «А в Стамбуле есть хоть море-то?», (человек из очереди): «Конечно! Там даже два — Мраморное и Черное». Doh... Просыпаюсь, уже в ясном сознании, смотрю в окно — Море. Второй раз я вижу просто море и первый раз южное. До этого было только Северное море в Гааге. Мы идем на посадку, касаемся земли, между сиденьями показывается рука Маши, которая касается моего плеча, и уже абсолютно трезвые и сознательные глаза Маши смотрят на меня и она спрашивает: «Вадя, как мы приняли решение лететь в Стамбул?». И тут мне первый раз стало страшно — потому что от Маши можно ожидать всего... Хорошо, что это был не вопрос — где мы? Мне не оставалось ответить ничего, кроме «У нас есть 36 часов, мы должны выжить». Только тут я осознал, что вся ответственность за происходящее на мне и мое сознание вспомнило, что в Стамбуле беспорядки, что я не видел никогда даже карты Стамбула, смутно представляю, насколько далеко аэропорт от города, какие соседние страны, etc.

Дрю: У тебя есть пять минут, чтобы вкусить сладости своего бедственного положения. Осознай его, насладись им, забудь о нем. И поезжай дальше.

А дальше началось сумасшествие — поиск моря, изучение карты транспорта. Как оказалось, на одной карте указаны все виды транспорта, а мы думали, что это только метро. И безуспешно пытались спросить у местных как пройти на пересадку. Никто не знал. Нам помогла добрая женщина. Она плохо говорила по английски и не понимала, что мы хотим. Эта добрейшая женщина позвонила своей свободно говорящей по английски дочери в Romania, мы рассказали ей, что мы хотим, потом дочь на турецком объяснила своей маме, куда нам показать дорогу. И мы поехали вместе по красной ветке метро в сторону Аксарая. На одной из остановок она начинает что-то говорить, мы подумали, что она приехала и выходит и стали прощаться и говорить спасибо. Но на середине высадки-посадки мы поняли, что это наша станция, кое-как выбрались на платформу, пересели на уже трамвай и поехали в Султанахмет. За окном нас радостно встречал самый настоящий азиатский город, со своим непередаваемым шармом и красотой.

Клэр: Есть музыка, которой нужен воздух. Опусти стекло.

Мы добрались до исторического центра, поселились в отеле, с террасой и видом на Голубую Мечеть. Нашли магазин, купили шампунь, который был всем — от, собственно, шампуня, до мыла, так же были просто необходимы зубные щетки и паста. И, самое главное, купальные шорты мне (у меня лет 15 не было шорт) и купальник Маше. Поспали два часа (чтобы переждать самое пекло) и отправились искать море. «Может мне помыть голову?» — «Зачем?! Мы же идем на море..!». Это мы потом узнали, что нет там пляжей. И никогда не было... И не будет... Только огромные валуны с пропастью воды сразу от берега, на котором сидят и живут люди, ловят рыбу и что-то готовят... Но дотронуться до моря все-таки получилось... А дальше все comme il faut — сладости, национальная еда в горшочке, который перед готовкой плотно упаковывается, а потом разбивается у тебя на глазах, мосты, Босфор, море, даже два моря, корабли, экскурсии, мечети, потерянность среди узких улочек, покупки всего и вся, когда нужны поторговаться с турком, поиски мороженого, дикая усталость и запредельное счастье. Зная один из тюркских языков, я даже встречал знакомые слова в турецком языке — числительные, значения названий. Немного, совсем чуток, но все же.

Девиз британской спецслужбы SAS звучит так: «Тот кто рискует — побеждает». Всего один росток виноградной лозы способен прорасти сквозь цемент.

Понедельник, Москва, 7 часов утра, нас не было два дня, но я чувствую эти два дня как почти целый месяц... Через час окажусь с привычной атмосфере и вернусь к работе. Это мне так думалось... Азия меня не отпускает. Пока я здесь занимаюсь малозаметными изменениями окружающей действительности, где то там далеко-далеко, стоит великий и красивейший Город, Византий, Константинополь, Новый Рим, которому лет больше, чем я могу представить, вокруг которого когда-то вращалась половина всего мира. Который очень крепко обхватывает тебя, когда ты вдруг так резко проваливаешься в него и уже никогда не даст забыть себя. Я голова в облаках, я не могу собраться и я никогда не был так счастлив. Случайные, незапланированные, сумасшедшие поездки — это, наверно, лучшее, что можно сделать за два дня. В следующий раз мы сделаем все так же. А это случай будет обязательно. Может я даже решусь когда-нибудь уехать с one way ticket.

Клэр: — Я ухожу... Да еще во вчерашней одежде...

26 Jan 2018: P.S. Со времен этой истории прошло 4,5 года. Тот паб на Арбате уже давно закрыт, и так сложилось, что, тот, с кем я была в Стамбуле, жив и, несомненно, счастлив, но в моей жизни его больше нет. Однако история жива. История, с которой похоже и начались все мои путешествия. И хотя бы за это ей и ему можно сказать спасибо.

шаги.

я хочу идти своими шагами.
если я перескажу хоть день, то, может быть, переосмыслю его. а я хочу чтобы все было так, как есть в сегодня.
сейчас я легкий и свободный.
я не хочу прошлого. пусть даже вчера. пусть даже час назад.
я просто хочу быть.
я эфемерно дотрагиваюсь до себя сегодняшнего и понимаю, что могу ****** из себя что-то новое.

как правило.

после бури эмоций изнасквозь через тебя всего — спокойствие в груди и тишина в руках. а в голове туман. вокруг все мягко...

метро.

я раньше развлекал себя тем, что запоминал людей в метро. 

а потом каждый день вспоминал. 

в результате оставались только ботинки. вернее только их цвет. 

они просто растворялись. 

это ужасно.

она к ней не прибавляет.

меня нет в одном месте. я разнесен по бумагам, фотографиям, блокнотам, телефонным разговорам, сообщениям, впечатлениям, городам, событиям; по пространству и времени.
я не могу собрать себя в одном месте. не могу посмотреть на полное собрание самого себя. я не вижу себя целого и понятного себе. оставляя что-то от себя где-то, я боюсь, что это оттуда пропадет и я потеряю важную часть самого себя. уйдет, пожалуй, столетие, чтобы собрать меня самого по частям отовсюду. найти бы такую большую коробку, куда можно было бы вместить всё, всё. собрать и отнести в безопасное место.

самолет.

Яблоко подумало — сделать бы такое вещество, которое бы мгновенно из топлива синтезировало что-то не горящее. Знаешь, что падаешь, — взял и превратил топливо, например, в сахарную вату. Приземлились, поели такие и все живы.

Кино

Состояние глубокого невмешательства. Когда даже брызги горячего потока в ванне вызывают переворот внутри и какой-то страх. Почти как страх обычного холода. От них передергивает все внутри и становится неуютно.

Это кино. Это нормально. Как-то решали же этот вопрос последние сто лет.

С закрытыми глазами

Учиться с закрытыми мысленно обнимать мысленными руками посторонних людей в метро. Пытаться угадать их лица, их черты, их настроение.

Кислород

Острый недостаток кислорода.
Пронзительно ударяющий острым приступом в самый центр сознания. Недельное существование вызывает необратимое изменение. Хочется в поток, в ветер, в теплую улицу и в  солнце.

Тягучий мед

Болят глаза. Болят кончики пальцев.
Хочется раствориться в просторах простуженных пространств. Простыть эрлгреем и зимой. В тягучем меде. Я опять мерзну.

Самое эмоциональное — это представлять, что кто-то в эту самую минуту помогает кому-то.
Например, едущая к кому-то карета скорой помощи.

Спать

Спать в метро на плечах друг друга.
Спать в море на плечах мира.
И создавать маленькие вещи, которые бы связывали со значимыми для тебя местами.
Чтобы мысленно всегда быть там.

Тошнота

Заканчивается и начинается снова.

В точности, как здесь:

Листок

Длинный, мокрый, трепещущий, живой, зеленый, дышащий стебель, идущий откуда из самого изнутри меня самого, вызывающий вздрагивание при прикосновении, жуткий и чуткий, как нерв.
И стойкое понимание того, что если его дернуть с силой, то вывернешься весь наизнанку, разворотишь все свое существо и от тебя останется только гора биологической материи, от которой не будет никакого толка.
Обостренный, незащищенный от окружающего всего, вся квинтэссенция, вся жизнь.

Смородина

Писать черными грустными чернилами.
Пыльными и в паутине, как ягоды переспелой смородины.

Вы во сне волновались за меня

Меня всегда забавляло это «думаешь?».
Да, думаю.
Конечно...
И желаю вам пыла и увлечённости.

Вы во сне волновались за меня, наверное.
Делать с телом...
Отвратительно.
Кто всё это придумал?
Зачем тело остается потом пустым?
Я не пойму никогда.

Листопадовая

С четверга на пятницу я долго не мог уснуть.

В итоге получилось часа в 2 ночи.
Проснулся, двигаться совсем не могу. Кое-как смог поднять руку и посмотрел на часы, было уже 6 утра. Замечаю котенка черного с янтарными, который сидит на моем одеяле и просто смотрит на меня. Мне почему-то стало очень не по себе. Я попытался убежать от него, сначала не получалось, но кое-как смог подняться. Котенок мяукнул и пошел ко мне. Я его схватил и кинул в сторону. Он был такой пушистый и теплый.

Потом заметил магнитофон на полу, который играл странное. Я его пнул ногой, стало очень больно. Провал <...>

Очнулся. На часах уже было 7 утра. Опять не могу двигаться. Но вижу свет в коридоре и слышу, как она собирается на работу, принимает душ, сушить волосы.
Хотел позвать ее, но не смог. Но стало спокойно, что она рядом.
Потом она уходит на работу.
Случайно посмотрел на свой телефон. На нем индикатор горел желтым. Значит он еще на зарядке. Значит сейчас не может быть 7 утра.
Он заряжается часа 2, а на зарядку я его поставил в 2 ночи.
Смотрю на часы, там 02:55.

Бегом

В этом городе всегда приходится бегать. Перебежками между кофейнями. Что высыхает быстрее, щеки с мороза или чернила на бумаге? Совсем немного простуженный тобой. Ненавижу эту болезнь, когда приходится дышать в одной с тобой тональности. Больше всего мне не хватает стихов. Прямо сейчас. Это пройдет через пять минут или через пять лет. В отправляющемся ночью поезде, после финального гудка, включается свет и люди решают, кто им и насколько нравится. В тот день над городом зависло мягкое, теплое, кремовое предчувствие безысходной фатальности. Еще никогда шумный город не ждал свершения того, что накатывалось уже много лет. Полосатый шарфик; короткая лента фильма; сидящая впереди на короткий отрезок времени и смеющаяся кто-то; светлые локоны, около Океана в зеленом — все это тонуло в тумане памяти, навсегда поселялось в рукописях, оставалось легким следом на кончиках пальцев и становилось еле касающимся прошлым. Обсыпалось под ударом присутствия той самой, самой той, о которой только снилось когда-то. И вдруг все это резко всплывало, сжигало само себя и снисходило в самый низ, терялось в зеленой шумящей листве, бесконечно-лазурном небе Берлина, в пряничных из сахарной корочки домах Амстердама, пробегало легкой походкой по Монмартру, обсыпалось звенящей звонкой черепицей под ногами, бегущими по крышам Роттердама. И вдруг все стало ясно. Как никогда — что всё, что было до этого, резко потеряло свой смысл. Как будто ладонь скользнула по запотевшему стеклу или как будто разжимаешь ладонь и роняешь во сне хрусталь, а наяву отделяется и пропадает в бесконечном пространстве просто клочок воздуха. Смотришь на календарь, а там нет ни чисел, не названий месяцев. Вокруг ничего нет. Только ты один. И ты понимаешь, что вот сейчас, сейчас и никогда. Никому не нужное бумажное возможно, шелест шелка, с хрустом разрывающийся под падающим взглядом, белая луна в запахе облаков.

Агенда

Оставить этот мир в покое. Не забирать ничего, кроме впечатлений. Стать небом для любимой птицы. Иногда замечать очень обыденные вещи. Например, касание обувью пола. Случается, что все это простое складывается так, что становится необычным, мелко подробным и несущим что-то сверх неестественное.

Кратко обо всем

Выкрутите лампочки, выстрелите в солнце.
Лемниската, может — бесконечно украшенная лентами?
Море, не волнуйся, волнами не поможешь ничему.
Останавливаешь дыхание и прыгаешь. Так можно на мгновение ощутить полет.
Надо все-таки решиться на опыт с запоминанием сцены и ежедневным ее описанием. Интересно, как будет меняться воспоминание.

Inspiration

Rizka, яблоки, мандарины, тишина, усталость, Moleskine, перо, handmade, крещендо.

Сон, про то, как кто-то умер

<Он, кто-то, не помню кто> умер. Лучше бы это был ты.
(сообщение во сне)
А потом снились огромные стаканчики мороженого.
Мне тебя обещали именно тогда.

Холодный эрл грей.

Обмакиваешь кисточку в чай, свежеостывший секунду назад последней отданной каплей тепла, который неимоверно отдает твоими руками и мыслями, квинтэссенцируясь фосфорическими каплями на ресницах, ладошках, губах. Еще губах, еще, еще и еще.
И ведешь этой кисточкой, рисуя в твоем, именно твоем, воздухе, картины последнего дня, который станет первым днем "без".
А знаешь, мне часто снится как я ношу пластинки для выпрямления зубов, хотя про них уже как десять лет можно забыть. И в тысячу раз чаще снится всё о тебе.
И чай. Чай, который ты готовила только один раз.
Я в нем тону.

Рука

Предел воспоминаний о нежности — это рука, свешенная с кровати.
Теплая, полураскрытая, еле дышащая.
Квинтэссенция всего важного.